Рассылка


Если вы нашли ошибку на странице, пожалуйста, выделите ее мышкой и нажмите на клавиатуре Ctrl+Enter

Календарь

Сегодня Завтра

Комментарии

Монархия и социализм.

«Делайте для Монархии все, что
вы только можете сделать:
это — единственная гарантия против
абрамовичей и социалистического рая № 2».
(И.Л. Солоневич, 1951 г.)

«нет более глухого человека, чем тот, кто не хочет слышать» - писал Алексей Шмаков о проповедниках социализма.

И действительно, сколько социалисту не указывай на факты и многовековой опыт его варварского учения - он все равно будет считать, что все прошлые социализмы являлись лишь грубой подделкой, и только его собственный социализм, с «гением» (естественно им самим) во главе явит миру все таки настоящий «рай на земле»…

Мы же не будем блуждать в области мечтаний, а посмотрим на реальную действительность.

Иван Ильин, Лев Тихомиров и Иван Солоневич сутверждали, что социальный идеал в высшей степени может проявить себя только в монархическом строе.

Разберем основные положения по порядку...

Первое - о форме правления.

Я не буду рассматривать демократическую форму правления, потому что все ее грубые недостатки итак многим ясны. Демократия, даже в своей идеальной форме не подходит для Российского государства во-первых из за его державных особенностей, во-вторых из-за сложившейся культуры и особенностей самого русского Православного народа, который требует сильной крепкой централизованной власти – власти самодержавной.

«психология руководит нами независимо от нашего понимания, и русского она ведёт ни к чему иному, как к монархии, по той причине, что он не способен честно и охотно подчиниться никакой другой власти, кроме единоличной». (Л.А Тихомиров «Монархическая государственность»)

Поэтому сейчас, перед мыслящим Российским обществом выбор стоит между следующими формами правления: диктатура, монархия, деспотизм (вождизм).

Диктатура обычно носит временный характер, иначе она неизбежно переходит в деспотизм или монархию. Поэтому о ней следует говорить отдельно, а сейчас разберем две другие.

Многие сегодня просто не хотят видеть разницы между вождизмом и монархией. Для тех, кто мечтает о возвращении в Россию коммунизма (или водворении национал-социализма) вождь и монарх – практически одно и тоже. «И там и там власть сосредоточена в руках одного человека» – на таком примитивном соображении и строится их ленинско-коммунистическое мировоззрение. Стали выдумывать даже басни о т.н. «социалистической монархии» и т.д. Но все это говорит лишь духовном вырождении самих авторов подобных лозунгов.

Вообще же главной причиной, по которой «сыны Иуды», через своих проповедников считают необходимым возвращать нам сталинский социализм является то мнимое соображение, что только безжалостная социалистическая тирания и может навести порядок в стране.

Но это соображение неверно.

Во-первых, то что устанавливает безжалостная социалистическая тирания никак нельзя назвать порядком, а во-вторых, социализм использует тиранию не с целью наведения порядка, а с целью удержания самого социалистического строя. Тирания при социализме всегда носит перманентный характер – иначе социализм рушится. Поэтому тирания при социализме будет продолжаться не до того момента когда «настанет порядок», а ровно до тех пор, пока голодающий русский народ снова не поднимет путч и не свергнет большевиков у власти.

Жажда «всего и сейчас» - именно так можно охарактеризовать общий дух социалистических псевдопатриотов.

Они считают что необразованный и во многом развращенный либеральной демократией народ в состоянии тут же исправиться только встав в ряды социализма. Как показала практика – все это ложь и фантазии, выгодные однако же врагам нашего отечества.

Такое лживое утверждение когда-то с точностью опровергал Иван Ильин: «Нет готового справедливого строя, который оставалось бы только ввести («анархия», «социализм», «коммунизм», «кооперация», «фашизм», «корпоратизм» и т. п.). Безнадежны и нелепы все подобные надежды и обещания». (И.А. Ильин «В поисках справедливости» [1949 г.])

Социализм не способен к форсированному оздоровлению и развитию общества – наоборот, цель всякого социализма еще более запугать, уничтожить сам народ, превратив каждого человека в «социалистическое зомби». Уничтожение личности – вот главная цель социализма, воплощаемая им еще с древних времен.

Это положение социализма можно по праву назвать основополагающим для всех когда-либо существовавших социалистических государств, начиная с древнего Египта, Месопотамии и древнего Китая. Он же был выражен и в социалистических утопиях Платона.

Но короче всего, этот идеал обосновал древнекитайский учитель социализма Шан-Ян (IV в. до Р.Х.):

«Когда народ глуп, им легко управлять» - говорил он.

Во всех социалистических утопиях и доктринах последних пяти веков этот «идеал» нашел свое лучшее воплощение. Именно на это и рассчитан социалистический коллективизм.

Русская монархия всегда стремилась к обратному. «Когда народ умен, им легко управлять» - так можно выразить идеал, пожалуй, всех русских князей и царей, начиная с крещения Руси.

«Чем сильнее и глубже правосознание в народе, тем легче править им» - писал Ильин.

Как видно, идеалы монархии и социализма абсолютно противоположны.

Что касается самой формы правления – «деспотизма», то в современном мире он уже не имеет былого значения. Теперь, при социализме, он принял новую форму – форму вождизма. Вождизм же неминуемо переходит в тиранию. В современном мире понятия «деспотизм», «вождизм» и «тирания» означают одну и ту же форму правления, которая характерна для социалистических государств. Ленин, Сталин и Гитлер – это всем известные примеры новой истории Европы…

Как уже было изложено выше, социализм по своей природе устроен таким образом, что вся власть держится исключительно в руках одного человека – вождя. При этом воля всего нижестоящего общества – это воля вождя. Никакого права на волевую автономию от вождя никто в таком обществе не имеет. Такой строй неизбежно требует даже не деспотической, а сверхдеспотической власти, иначе он обречен на анархичность.

«Те из социалистических общин, которые были долговечнее других, держались непременно чьим-нибудь деспотизмом. Исчезает деспотизм — начинается разложение». (Л.А. Тихомиров «Социализм в государственном и общественном отношении»)

На таком деспотизме неизбежно строится весь социалистический строй, который устанавливается в виде исключительного тоталитаризма. Контроль за идеологией, информацией, продуктами и за каждой личностью в социалистическом государстве неизбежно требует тоталитарного строя. Без тоталитаризма само осуществление социализма просто невозможно.

То, что всякий социализм неизбежно тоталитарен нам показала и многовековая история.

Об этом пишет Иван Ильин:

«[социалистический] режим противоестествен, насильствен и неизбежно тоталитарен»

«Социализм по самой природе своей завистлив, тоталитарен и террористичен»

«Мы увидели социализм в жизни и поняли, что он осуществим только в форме всепроникающего и всепорабощающего тоталитарного режима».

Он же писал и о сущности этого режима:

«Что же такое тоталитарный режим? Это есть политический строй, беспредельно расширивший свое вмешательство в жизнь граждан, включивший всю их деятельность в объем своего управления и принудительного регулирования. Слово "тотус" означает по-латыни, "весь, целый". Тоталитарное государство есть всеобъемлющее государство. Оно отправляется от того, что самодеятельность граждан не нужна и вредна, а свобода граждан опасна и нетерпима. Имеется единый властный центр: он призван все знать, все предвидеть, все планировать, все предписывать. Обычное правосознание исходит от предпосылки: все незапрещенное - позволено; тоталитарный режим внушает совсем иное: все непредписанное - запрещено. Обычное государство говорит: у тебя есть сфера частного интереса, ты в ней свободен; тоталитарное государство заявляет: есть только государственный интерес, и ты им связан. Обычное государство разрешает: думай сам, веруй свободно, строй свою внутреннюю жизнь, как хочешь; тоталитарное государство требует: думай предписанное, не веруй совсем, строй свою внутреннюю жизнь по указу. Иными словами: здесь управление - всеобъемлющее; человек всесторонне порабощен; свобода становится преступной и наказуемой.

… тоталитарный режим держится не основными законами, а партийными указами, распоряжениями и инструкциями. Поскольку законы вообще еще имеются, они всецело подчинены партийным инструкциям. Поскольку государственные органы еще с виду действуют, они слагают только показную оболочку партийной диктатуры. Поскольку "граждане" еще существуют, они суть только субъекты обязанностей (но не прав! не полномочий!) и объекты распоряжений; или иначе: индивидуальные люди суть рабочие машины, носители страха и симулянты сочувственной лояльности. Это есть строй, в котором нет субъектов права, нет законов, нет правового государства. Здесь правосознание заменено психическими механизмами - голода, страха, муки и унижения; а творческий труд - психофизическим механизмом рабского надрывного напряжения.

Поэтому тоталитарный режим не есть - ни правовой, ни государственный режим. Созданный материалистами, он весь держится на животных и рабских механизмах "тела-души"; на угрожающих приказах рабо-надзирателен на их, внушенных им сверху, произвольных распоряжениях. Это не государство, в котором есть граждане, законы и правительство; это социально-гипнотическая машина; это жуткое и невиданное в истории биологическое явление-общества, спаянного страхом, инстинктом и злодейством, - но не правом, не свободой, не духом, не гражданством и не государством.

Если же всё-таки говорить о форме этой организации, хотя и неправовой и противо-правовой, то это есть рабовладельческая диктатура невиданного размера и всепроникающего захвата.

Правовое государство покоится всецело на признании человеческой личности - духовной, свободной, полномочной, управляющей собою в душе и в делах, т. е. оно покоится на лояльном правосознании. Тоталитарный режим, напротив того, покоится на террористическом внушении. Людям грозит: безработица, лишенчество, разлука с семьей, гибель семьи и детей, арест, тюрьма, инквизиционные допросы, унижения, избиения, пытки, ссылка, гибель в каторжном концлагере от голода, холода и переутомления. Под давлением этого всеохватывающего страха им внушается: полная покорность, безбожно материалистическое мироощущение, систематическое доносительство, готовность к любой лжи и безнравственности и согласие жить впроголодь и впрохолодь при надрывном труде. И сверх того, им внушается "пафос коммунистической революции" и нелепое чувство собственного превосходства над всеми другими народами; иными словами: гордыня собственного безумия и иллюзия собственного преуспеяния. Под влиянием этого террористического гипноза они заряжаются слепою верою в противоестественный коммунизм, трагик Акацияомическим самомнением и презрительным недоверием ко всему, что идет не из (советской! коммунистической!) псевдо-России.

Этот гипноз инфильтрирует и калечит их души - давно, десятилетиями, в поколениях; они уже не замечают его происхождения». (И.А. Ильин «О тоталитарном режиме»)

«Тоталитарный строй, овладевший в нашу эпоху целым рядом государств, навязывает людям целый ряд больных уклонов и навыков, которые распространяются в порядке психической заразы и въедаются в душевную ткань.

Сюда относятся: — политическое доносительство (часто заведомо ложное), притворство и ложь, утрата чувства собственного достоинства и почвенного патриотизма, мышление чужими мыслями, льстивое раболепство, вечный страх. Побороть эти больные навыки нелегко; для этого потребуется после падения тоталитарного строя, — время, честное и мужественное самосознание, очистительное покаяние, новая привычка к независимости и самостоятельности и, главное, новая система национального духовного воспитания. Понятно, что это обновление не начнется до тех пор, пока тоталитарный режим будет продолжаться. Но и после его падения долголетний моральный разврат будет преодолеваться медленно, ибо люди отвыкают от лояльности, прямоты, мужества, самостоятельности, независимых убеждений, правдивости, взаимного убеждения и доверия. А до тех пор, пока это обновление духа не состоится, надо предвидеть, что всякая попытка ввести в стране последовательный демократический строй будет приводить или к правлению черни (т. е. массы, нравственно разнузданной и лишенной чувства собственного достоинства, не имеющей ни чувства ответственности, ни свободной лояльности), или же к новой тоталитарной тирании справа. Демократы, не думающие об этом и не предвидящие этого, не понимают — ни существа демократии, ни тоталитарного строя». (И.А. Ильин «Тоталитарное разложении души»)

Любой политический строй формируется в соответствии с формой правления. Вождизм неизбежно порождает тоталитаризм, а монархия – авторитаризм. Разница между авторитарным и тоталитарным строем огромна. Ильин пишет:

«Авторитарный строй не исключает народного представительства, но дает ему лишь совещательные права: глава государства (единоличный или коллективный) выслушивает советы народа, но правит самостоятельно.

Такое авторитарное законодательство и правление отнюдь не ведет к тоталитарному режиму.

Тоталитаризм состоит в исключении всей и всякой самодеятельности граждан: их личной свободы, их корпоративной организации, их местного и профессионального самоуправления, их усмотрения в делах личных и семейных, их хозяйственной инициативы и их культурной самодеятельности. Такой (или приближающийся к нему) режим отмечается в истории человечества в виде редкого и кратковременного исключения, в виде проваливающихся опытов, отнюдь не связанных с авторитарной формой государства. Такой режим и не мог быть последовательно проведен до XIX века в силу отсутствия технических условий (железных дорог, телеграфа, телефона, радио, авиации) и административной изощренности (организация всеобщей зависимости и взаимодоносительства); он появился впервые, строго говоря, лишь в XX веке. Для нас поучительна история России: наша страна политически сложилась, окрепла и культурно расцвела при авторитарной форме государства, а ныне нищенствует, терпит унижения, прекратила свой культурный рост и вымирает физически - именно при тоталитарном режиме...

Этот режим определяется тотальным объемом государственного регулирования. А между тем авторитарный строй совсем не покушается на такой объем: он может довольствоваться малым объемом административного вмешательства и совсем не претендовать на всестороннюю навязчивую опеку жизни. Мало того, великие государи всегда стремились приучить граждан к свободной самодеятельности и развязать их инициативу. И когда продажные писаки, желая угодить левым или правым тота-литаристам, начинают приписывать тоталитарные тенденции Петру Великому, то они обнаруживают только свое невежеств и свою лживость. Петр Великий имел одну великую, осознанную им самим, задачу: пробудить творческую инициативу русского человека во всех областях жизни; и то, что он сам называ, "приневоливанием народа", было пробуждением его воли к живой самодеятельности.

… не следует представлять себе дела так, что авторитарный строй ведет к тоталитаризму, а демократический строй спасает и обеспечивает народы от него.

… социализм, как хозяйственный, а потом и культурно-бытовой тоталитаризм, носил с самой древности революционно-демократический характер.

Тоталитарную природу социализма начали ныне понимать и среди самих социалистов. Там и сям в их среде стали сконфуженно поговаривать и пописывать, что они-де не хотят "тоталитарности", что они пытаются "сочетать социализм со свободою"; или еще, что они хотят "не социализма", а "свободолюбивых социальных реформ". Но этот растерянный лепет не меняет плана, выношенного за 100 лет. Их товарищи, находящиеся у власти, делают свое дело, и логика политического развития определит судьбу их тоталитарной затеи». (И.А. Ильин «От демократии к тоталитаризму»)

Поэтому авторитарная и тоталитарная формы государственного строя – взаимоисключаемы и не совместимы друг с другом. Кроме того, при монархии и вождизме разница между ними проявляется и в разнице политического режима, который также строится по принципам авторитаризма – при монархии и тоталитаризма – при вождизме. Собственно, в разнице режимов и кроется главная пропасть между монархией и вождизмом. Тоталитарный режим вмешивается во все сферы личности и общества. Он не дает никакой самостоятельности. Авторитарный (монархический) режим – напротив старается дать самостоятельность во всем, где только это можно и полезно для государства. Он подчиняет общество не путем страха и всеобщего зомбирования – как социализм, а путем его естественного развития и формирования в нем монархического сознания. Для этого монархия использует – частную собственность, рыночную экономику, правовую форму государства и целый ряд других механизмов, обеспечивающих максимально совершенное развитие личности и общества. А кроме того, (в случае России) строится на принципах Православного миросознания, формируя образ общества через духовное просвещение.

Социализм, напротив, уничтожает частную собственность, уничтожает рыночную экономику, уничтожает правовое государство, а все государственные механизмы направляет на максимальное искоренение всего этого и к прямому подчинению воли человека - воле вождя. А если социализм и использует Православие в качестве государственной религии – то не для естественного формирования общественного образа. Социализм сам предоставляет готовый образ, в который включает и Православную веру и таким образом, через закон материи пытается навязать обществу Православный дух, который всегда и во все времена формировался только на добровольной основе.

Авторитарная власть всегда развивает внутреннюю, духовную сущность человека и общества и чрез это строит форму государства. Социалистическая (тоталитарная) власть напротив – дает обществу искусственно созданную форму государства, и через нее пытается построить внутреннюю и духовную сущность человека и общества.

В этом и заключается совершенный антогонизм монархии и социализма. Этим же объясняется противоестественная и антихристианская сущность социалистического учения. Она по существу своему, в любой своей форме – есть грубый материализм, она бездуховна в своем основании и во всех своих положениях.

«нация должна уметь развить всю доступную ей духовную и материальную силу. Основу и движущую силу развития в нации, как и в человеке, составляет при этом её духовная сила» (Л.А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

«Государственная власть есть прежде всего — явление внутреннего мира, а потом только внешнего» - пишет Ильин. (И.А. Ильин «О сильной власти»)

Социализм же действует совершенно наоборот – он прежде всего есть явление внешнего мира, а потом только внутреннего.

«Общество, которое нам теоретически рисует социализм, — это тело без души. Из него вынуто творческое начало, то, что действительно есть зиждущая сила, то есть личность, индивидуальность. Действие души он думает заменить действием механизма». (Л.А. Тихомиров «Социализм в государственном и общественном отношении»)

«Никогда еще ни одна философия, ни одна языческая религия не приводила человека к такому беспрекословному подчинению игре материальных сил, к такому полному уничтожению личности как духовно самостоятельной силы». (Л.А. Тихомиров «Социальные миражи современности»)

Поэтому никакой «социалистической монархии», а тем более «Православного социализма» в природе существовать просто не может. На практике возможно лишь совмещение их внешней, обрядовой стороны (при монархии – это титул монарха, регалии, почести, престолонаследие и т.д.). Но их духовные, философские сущности, как Самодержавной монархии, так и Православия – несовместимы с философской сущностью социализма. Дух социализма – несовместим с духом монархии и Православия.

Обширный вышеизложенный вывод, следует во всех произведениях наших Православных мыслителей-монархистов и в этом лежит главный и совершенный антагонизм социализма и Православной самодержавной монархии – они прямо противоположны друг другу в своих идеалах и методах их достижения.

Из этих соображений следуют следующие выводы:

  1. Всякий социализм во всех своих формах тоталитарен. Это обуславливается его исключительным коллективизмом и формами контроля, которые неизбежно порождают деспотизм и тоталитаризм.
  2. Тоталитарный строй и тоталитарный режим не могут быть социальными, тем более, что в полной мере они могут быть явлены только при социализме.
  3. Тоталитарный режим не имеет ничего общего с авторитарным. Первый ставит своей целью уничтожение личности, а второй – всякое ее культивирование и развитие.
  4. Социализм, как тоталитарный строй всегда имеет тоталитарную форму правления - вождизм. Поэтому те, кто утверждает, что при социализме возможно сохранить монархическую форму правления – откровенно лгут. Форма правления естественным образом связана с государственным строем и режимом и вместе они образуют форму государства – монархическую или социалистическую. Невозможно совместить социалистический режим и государственный строй с монархической (авторитарной) формой правления. Любая единоличная власть в таких условиях неизбежно превратиться в социалистический вождизм.
    Поэтому монархия и социализм несовместимы друг с другом. Социалистический вождизм антагонистичен самодержавной монархии.
  5. Невозможно рассматривать тоталитарную форму правления для будущей России как переходную, «подготовительную» форму правления перед монархией. Всякий тоталитарный строй еще более удаляет общество от монархического строя. Всякое строительство социализма будет являться не стремлением к идеалу монархизма, а к удалению от этого идеала.

Таким образом, тоталитарный режим, не может быть социальным, он является антисоциальным и антимонархическим.

О сущности же настоящей Православной и самодержавной монархия пойдет речь ниже...

+++

Первый вопрос, который некоторые задают: какой должна быть будущая монархия: абсолютной или конституционной?

Все мы хорошо помним к чему привели уступки самодержавной власти в начале XX века – они кончились революцией и крахом всей Империи. Поэтому многие полагают, что будующая монархия должна быть обязательно абсолютной. Но это не правильная формулировка, правильное же утверждение будет звучать так: «будущая монархия должна быть сильной». Это мы и должны уяснить и понять суть сильной монархии, чтобы не впадать в крайности.

Иван Ильин всегда настаивал на необходимости сильной власти для будущей России, но что такое сильная власть?

Необходимость сильной власти он обуславливал следующим образом:

«Российская власть должна быть тем сильнее, чем труднее ей прорабатывать человеческую разъединенность страны.

… только сильная власть справится с великодержавными задачами страны. Спаять внутренно множество в органическое единство; поднять культурный уровень народных масс; вызвать к жизни хозяйственный расцвет большого народа; установить трудовое равновесие и возможно большее хозяйственное самопитание (автаркию) страны; найти верное торговое взаимодействие с соседями и ввести страны в меновой и дипломатический организм мирового общения,— все это требует сильной власти, независимой от партийного прилива и отлива, не опасающейся «сроков», не трепещущей перед новыми выборами, прозорливо ведущей свою линию из десятилетия в десятилетие.— Именно так создавалась Россия. Удельно-вечевая власть была слаба и не могла противостать монголам. Московская власть не собрала бы Русь, если бы не окрепла. Россия нуждалась в Иване Васильевиче Третьем, чтобы покончить с татарами. Иоанн IV подготовил смуту не только опричниной и свирепым правлением, но больше всего - подрывом царского авторитета, т. е. ослаблением власти. Россия нуждалась в Петре Великом, чтобы осознать и развернуть свое великодержавие.

... Только сильная, эмансипированная от заговорщических партий, сверхсословная и сверхклассовая власть могла дать России великие реформы шестидесятых годов [XIX в. – ред.].

... слабая власть не поведет Россию, а развалит и погубит ее.

… Чем выше уровень народного правосознания, тем легче слабая власть справится со своей задачей; и обратно. Правосознание есть умение уважать право и закон, добровольно исполнять свои государственные обязанности и частные обязательства, строить свою жизнь, не совершая преступлений; в основе его лежит чувство собственного духовного достоинства, внутренняя дисциплина воли, взаимное уважение и доверие граждан друг к другу, граждан к власти и власти к гражданам. Чем сильнее и глубже правосознание в народе, тем легче править им, тем менее опасна слабая власть; и обратно. Русское правосознание имеет тяжелое историческое наследие: удельные раздоры, татарское иго, смуту, кочевой и разбойничий юго-восток, восстания Разина и Пугачева, дворцовые перевороты, революционные движения 19 и 20 века, правление большевиков. Все это нарастало на тот особый уклад души, который можно охарактеризовать, как равнинную недисциплинированность, как славянский индивидуализм и славянскую тягу к анархии, как естественную темпераментность, как дыхание Азии. Все это, вместе взятое, выработало в русском народе такое правосознание, которому импонирует только сильная власть («строгое начальство»; по выражению Шмелева). Слабая власть всегда вызывала и еще долго будет вызывать в России чувство вседозволенности и общественный распад.

Чем замиреннее границы государства, чем менее грозят народу войны и нападения, тем легче справится слабая власть со своей задачей; и обратно. Слабая власть вообще не способна вести войну, ибо война требует воли, дисциплины, подготовки, концентрации и сверхсильных напряжений. Именно поэтому римская республика назначала на время войны (а также и внутренних затруднений) — диктатора, осуществлявшего единую, сильную и концентрированную власть. Обычный расчлененный и сложный аппарат государственной власти должен без труда упрощаться, сосредоточиваться и приобретать некую элементарную динамичность в трудные и опасные периоды: и чем легче происходит этот процесс упрощения и сосредоточения, тем боеспособнее угрожаемое войною государство.— История России была такова, что в первый период своей жизни (1055 — 1462) она имела в среднем один год войны на один год мира (данные С. М. Соловьева), а во второй период своей жизни (вплоть до двадцатого века) она имела в среднем два года войны на один год мира (данные ген. Н. Н. Сухотина). Нам не дано предвидеть будущего, но мы не имеем никаких оснований считать, что русские границы замирены, что государственное достояние России закреплено в международном отношении и что нам не грозят новые оборонительные войны. По-видимому, дело обстоит как раз обратно и сильная власть будет необходима России, как, может быть, еще никогда...

Все законы общественной жизни могут быть выражены так: чем труднее народу дается государственное объединение и чем необходимее оно в данный период его истории,— тем сильнее должна быть его государственная власть. Слабая власть есть своего рода «роскошь», которую может себе позволить только народ, находящийся в исключительно благоприятных условиях; — не тот народ, которого все еще тянет в анархию, т. е. к безвластному замешательству, а тот народ, которому маловластие или безвластие уже не грозит замешательством; — не тот народ, внешние расстояния и державные задания которого намного опередили силу и гибкость его правосознания, а тот народ, который духовно дорос до своих численно-пространственных размеров, — который идейно, технически и организационно справился с бременем своих государственных задач. Народ, не могущий позволить себе этой роскоши, не должен и посягать на нее, ибо это посягание будет жизненно-беспочвенным и опасным и непременно приведет к образованию утопических партий и к гибельным попыткам с их стороны.

Силою равнинного пространства, силою национального темперамента, силою славянского индивидуализма и слабостью своей общественной дисциплины — русский народ поставлен в условия, требующие не слабого, а сильного государственного центра. На протяжении своей истории он не раз обнаруживал, и ныне, в революции, вновь обнаружил тягу к безвластному замешательству, к страстному разрушительному кипению, к хаотическому имущественному переделу, к противогосударственному распаду. Русский человек способен блюсти порядок и строить государство; он способен держать образцовую дисциплину, жертвенно служить и умирать за родину. Но эта способность его проявляется и приносит плоды не тогда, когда она предоставлена самой себе, а тогда, когда она вызывается к жизни, закрепляется и ведется импонирующим ему, сильным и достойным государственным авторитетом». (И.А. Ильин «О сильной власти»)

Сущность сильной власти Ильин описывал следующим образом:

«Россия, как национально-политическое явление, была создана сильной государственной властью, которая, однако, никогда (даже при Иоанне Грозном!) не покушалась на тоталитарное ведение жизни, культуры и хозяйства. Так было в прошлом. Так будет и впредь. И нам, русским патриотам, надлежит помнить это и, не ослепляясь безобразиями коммунистически-тоталитарной диктатуры, явившей миру не сильную власть, а насильственно-произвольное попирание жизни, самостоятельности и свободы, крепить нашу национально-государственную власть — в ее конституционном строении, в ее государственном направлении, в ее волевой энергии, в ее блюдении права и свободы, в ее политическом искусстве и особенно в ее всенародных духовных корнях.

... Однако, идея «сильной власти» совсем не так проста и общепонятна, как это многим кажется. Она должна быть верно и глубоко продумана. Она окружена соблазнами. Она может неверно истолковываться, противоправно строиться и дурно применяться в жизни. Здесь необходима большая предусмотрительность и ясность в определениях. Здесь преувеличения столь же вредны и опасны, как преуменьшения...

Принципиально говоря, государственная власть имеет вполне определенное и ограниченное призвание. Она совсем не «все может» и совсем не призвана «всем распоряжаться». Напротив,— все то, что требует свободного дыхания, добровольного самоопределения со стороны человека, его творческой инициативы, — не подлежит произволению и властному распоряжению государственной власти. Человек не машина, а живой организм. Дух человека живет не по приказу и творит не по принуждению. Заменить хозяйственно-трудовую инициативу человеческого инстинкта — нельзя ничем; предписывать человеческому духу любовь, веру, молитву, совестные движения души, чувство достоинства и чести, способы научного исследования и художественного созерцания — противоестественно и нелепо. К добродетели и верности можно призывать; их преимущества можно показывать и разъяснять; злые деяния можно воспрещать и наказывать. Но «Царство Божие» и духовная культура — не вызываются к жизни государственным повелением. Это не означает, что государственной власти совсем «нечего делать»; но дело ее здесь ограничено, оно сводится к правовому обеспечению свободы, к препятствованию всем злым и соблазнительным начинаниям, к организации народного просвещения и к выделению людей благой воли.

Это означает, что сильная власть совсем не то же самое, что «тоталитарная власть».

У нас в России она существует под видом коммунизма вот уже 33 года, и нам, русскому народу, она принесла только разорение, горе и унижение. Поэтому благоденствие России и русского народа требует упразднения тоталитарной власти.

Сильная власть грядущей России должна быть сильна в своих верных пределах. Она совсем не призвана посягать на необъятное и неосуществимое. Забывая свои пределы и подминая под себя всю свободную, творческую жизнь граждан, она стала бы неизбежно надрываться и компрометировать себя. Она вынуждена была бы претендовать на всеведение, всепредвидение и всемогущество и не смогла бы оправдать свою претензию. Никакая судорожная суетливость, никакая грозная требовательность не спасла бы ее. Ей пришлось бы прибегнуть к террору и системе доносов, и это только повредило бы ей: она стала бы, наподобие советской власти, ненавистной всему народу; и свободная лояльность не водворилась бы в России. Излучения власти не смогли бы пронизать правовую жизнь народа. Никакие жестокие и дурные средства не помогли бы разрешить объективно-неразрешимую задачу — и оказалось бы, что новая власть подрывает себя так, как подрывала себя власть коммунистическая. Сила власти определяется совсем не размером ее посяганий и не готовностью ее прибегать к любым и даже самым дурным средствам. Сила власти не сводится к тому, что она готова истощать народное терпение и растрачивать народное уважение и доверие.

В чем же состоит сила государственной власти?

Сила власти есть прежде всего ее духовно-государственный авторитет, ее уважаемость, ее признаваемое достоинство, ее способность импонировать гражданам. Поставить себе неосуществимую задачу не значит проявить силу; растрачивать свой авторитет не значит быть сильным. Сила власти проявляется не в крике, не в суете, не в претенциозности, не в похвальбе и не в терроре. Истинная сила власти состоит в ее способности звать не грозя и встречать верный отклик в народе. Ибо власть есть прежде всего и больше всего дух и воля, т. е. достоинство и правота наверху, которым отвечает свободная лояльность снизу. Чем меньшее напряжение нужно сверху и чем больший отклик оно вызывает внизу, тем сильнее власть. Принуждение бывает необходимо; но оно есть лишь техническое подспорье или условно-временная замена истинной силы. Государственная власть есть прежде всего— явление внутреннего мира, а потом только внешнего. Власть сильна не штыком и не казнью. Штык нужен тогда, когда власть недостаточно авторитетна; казнь говорит о недостаточной лояльности снизу. Власть сильна своим достоинством, своею правотою, своею волею и ответом народа (т. е. блюдением закона, доверием, уважением и готовностью творчески вливаться в начинания власти).

Эту основную природу свою, — духовную и волевую,— власть должна помнить, беречь и укреплять. В ее распоряжении всегда остается аппарат принуждения,— т. е. возможность поддерживать свои веления внешней силой. Но внешняя сила никогда не заменит внутреннюю, — ни ее достоинства, ни правоты, ни ее духовного импонирования. Пугачевский бунт свидетельствовал о том, что духовный авторитет русской государственной власти вновь (после Петра!) поколебался; что народный «идеал царя» не воплощался петербургским троном того времени... Лучшие люди той эпохи понимали это: А. И. Бибиков, которому Императрица поручила усмирение пугачевского бунта, писал фон Визину: «не Пугачев важен, важно общее негодование!» Исторически дело обстояло так, что лояльность русского простонародья пыталась поставить трону свои условия. Бунт, конечно, надо было подавить. Но штык Михельсона и казни графа Панина не разрешали вопроса: надо было принять «корректуру» народного правосознания и творческими реформами восстановить истинную силу императорской власти. Ибо государство держится не штыком, а духом; не террором, а авторитетом власти; не угрозами и наказаниями, а свободною лояльностью народа.

Поэтому, говоря о сильной власти в грядущей России, я разумею прежде всего и больше всего — ее духовный авторитет. Этот духовный авторитет предполагает наличность целого ряда условий.

Так, прежде всего, необходима та особая национальная вдохновенность власти, которая должна излучаться из нее: народ должен уверенно чувствовать, что это есть наша, русская, национальная власть, преданная историческому делу, верная, неподкупная, блюдущая и строющая; без этой уверенности не будет ни доверия, ни уважения, ни готовности «аккумулировать» и служить. Сильная власть есть национально-убедительная власть.

… власть должна быть в государственных делах волевым центром страны. Безволие и слабоволие не импонируют русскому человеку. Сам не имея зрелого волевого характера, русский человек требует воли от своего правителя. Он предпочитает окрик, строгость, твердость — уговариванью, «дискуссиям» и колебаниям; он предпочитает даже самоуправство — волевому ничтожеству. Ему необходима императивная убедительность власти.

Сильная власть грядущей России должна быть не внеправовая и не сверхправовая, а оформленная правом и служащая по праву, при помощи права — всенародному правопорядку. России нужна власть не произвольная, не тираническая, не безграничная. Она должна иметь свои законные пределы, свои полномочия, обязанности и запретности,— во всех своих инстанциях и проявлениях. Это относится и к органу верховной власти, как бы он ни назывался и кем бы ни был представлен. Русский народ должен осознать себя как правовое единство, как Субъекта Права, состоящего из множества субъектов права: как живую Всероссийскую Личность, которую строит и ведет сильная правовая власть.

все, что может делаться нецентрально, должно совершаться автономно; сила центра не должна подавлять автономное творчество людей и корпораций; но в час необходимости свободные люди и автономные корпорации должны получать опору и оздоровление из сильного центра. Тогда сильная власть окажется примиримою с свободною деятельностью народа». (И.А. Ильин «О сильной власти»)

Ильин приходил к очень важному выводу, что всякий народ должен вечно самосовершенствоваться. Но самосовершенствование это должно заключаться не в одном только достижении идеальной формы государственного строя, как думают современные социалисты. Совершенствование, прежде всего, должно заключаться в способности постоянного поддержания развитого уровня общества, и государства, в народном «бодрствовании», заключающимся в непрерывной работе над решением насущных проблем, связанных с современной действительностью. Необходимо тратить силы в первую очередь не на поддержание высокого уровня внешних достижений государства, а в первую очередь на поддержание высокого уровня монархического правосознания и народного духа.

Поэтому необходимо, устроение государства таким образом, чтобы оно способствовало к максимально эффективному разрешению насущных вопросов «с прицелом» на ближайшее будущее, а кроме того, чтобы государство было способно на естественную изменяемость, возможную при непредвиденных обстоятельствах.

Совершенный политический строй может оказаться лишь совершенным оружием для решения этой задачи, но всякое оружие будет бесполезно, если не суметь им правильно воспользоваться. Более того, для разных задач необходимо разное оружие, поэтому и политический строй должен иметь способность в некоторый форме изменяться в соответствии с нуждами народа в данный период времени, чтобы не допустить повторения революций с криками об «изживании старого строя». Социализм менее всего способен на такую естественную изменяемость, и поэтому неизбежно обречен самовыражение.

«Нам необходимо понять, что справедливость не дается в готовом виде и не водворяется по рецепту, а творчески отыскивается, всенародно выстрадывается и взращивается в жизни. Нет готового справедливого строя, который оставалось бы только ввести («анархия», «социализм», «коммунизм», «кооперация», «фашизм», «корпоратизм» и т. п.). Безнадежны и нелепы все подобные надежды и обещания. Справедливое в одной стране может оказаться несправедливым в другой. Справедливое в одну эпоху может впоследствии превратиться в вопиющую несправедливость.

Справедливость есть великое и вечное всенародное задание, которое неразрешимо «раз навсегда». Это задание подобно самой жизни, которая вечно запутывает свои нити и узлы и вечно требует их нового распутывания. И распутывать эти нити, и развязывать эти узлы — должны не одни законы и не одни правители, а весь народ сообща, в непрерывном творческом искании и напряжении». (И.А. Ильин «В поисках справедливости» [1949 г.])

Таким образом, сила монарха измеряется отнюдь не силой его армии и способностью его к тирании. Сила монарха измеряется силой его народа и, безусловно, силой оформленного правового механизма, способствующего развитию этого народа.

Поэтому, ниже обсудим методы построения такого правового механизма...

Всякое правовое государство строится на принципах гражданского общества.

«Идея гражданского общества, которому угрожает социализм, в своих основах безусловно верна» - пишет Тихомиров. (Л.А. Тихомиров «Заслуги и ошибки социализма»)

«Русский народ должен осознать себя как правовое единство, как Субъекта Права, состоящего из множества субъектов права: как живую Всероссийскую Личность, которую строит и ведет сильная правовая власть». (И.А. Ильин «О сильной власти»)

Правовое государство должно не связывать человека правовыми нормами, мешающими осуществлению его доброй инициативы, но наоборот – давать человеку свободу к воплощению этой инициативы. Тем более оно не должно перерастать в «идола», служение букве, в буквоедство закона, как на Западе. На утверждение такой формы права там, по-видимому, во многом повлияли иудаизм и протестантизм и с их поклонением букве. В таком случае Православие должно благоприятно повлиять на русское правовое общество.

Целью права должно быть служение человеку в его свободном творчестве в соответствии с моральными, нравственными, а главное - Православными принципами, в особенности когда это творчество направленно на общественное благо.

«Чем сильнее творчество нации, духовное и трудовое, тем больше образуется этих групп, тем они развитее и сплоченнее. Чем сложнее эта социальная организация, тем сильнее творчество народа, т. к. каждая личность находит удобнейшую среду творчества именно в этих группах.

… Источники силы государства все в нации и в свободном её творчестве.

… для всякого государства необходим здоровый социальный строй. Другими словами, нужно такое сложное расслоение нации, которое охватывало бы все формы её творчества и давало людям возможность коллективной взаимопомощи в каждом виде его. Но такое расслоение было бы бесплодно, если бы не сопровождалось организацией каждой группы, а также известным сплочением и организацией однородных групп». (Л.А. Тихомиров «Монархическая Государственность»)

«Наблюдая исторические проявления государственности, мы видим, что нигде и ни при какой форме власти не было государства, в котором бы совсем не существовало свободы и осуществления права. В этом отношении монархическая государственность имеет в истории блестящие образчики правового творчества, и в общей сложности едва ли другие государства могут похвалиться, чтобы осуществляли право и охраняли свободу в общей сложности лучше, чем монархия. Но, вообще говоря, допущение свободы и охрана права всегда и везде были ниже того, что мы ставим своей идеальной целью, и нередко даже представлялись нестерпимо недостаточными, что и вызывало протесты личности и создавало государственные перевороты.

Причиной недостаточности общественной свободы и охраны права всегда является в основе то обстоятельство, что задача права весьма сложная, так что на её разрешение не хватало политического сознания и искусства, а между тем человеческие злоупотребления весьма чутко пользуются всеми прорехами, которые обнаруживаются в каждом политическом строе. Осуществление же свободы и права не зависит даже от одних политических условий в тесном смысле слова, но требует всей совокупности действия тех факторов, которыми создаётся и держится человеческое общество.

Этого обстоятельства часто не хотят знать умы, воспитанные исключительно на юридических понятиях, а между тем, заботясь о свободе и праве в обществе, мы должны поставить на первом месте, выше всех политических условий, выработку личности, способной к свободе.

Кто понимает значение права в государстве, должен заботиться прежде всего о силе и самостоятельности личности, об её способности к самодеятельности, об её творческих способностях, при которых личность дорожит своей деятельностью и не хочет ею поступаться. Эта выработка самостоятельной личности достигается целым рядом условий её воспитания, в которых закаляется характер. О них уже упоминалось раньше: правильная и искренняя вера, вооружающая человека самостоятельностью, как ничто другое; крепкая семья, дающая внимательное воспитание; развитой социальный строй, дающий личности и практику её общественных способностей и опору против подавляющих случайностей, а потому укрепляющий самоуверенность личности, вот ряд воспитывающих условий, подготавливающих в государстве самостоятельного гражданина.

Весьма достойно замечания, что во всех этих факторах, вырабатывающих личность, способную к свободе, её сознание права повсюду вытекает из сознания обязанности долга. Это относится к религии, к семье, к социальной роли человека. Правом самодовлеющим человек может легко поступаться и легко поступается. Долгом же своим он не властен поступаться, почему не уступит и тех прав, которые необходимы как средства исполнения долга. Таков нормальный и здоровый путь выработки крепкой личности, которая не поступается нравственно разумным своим содержанием, то есть самой основой свободы.

Эта личность является затем в обществе и государстве опорой свободы и права, и основой контроля их.

... Каждый член государства при всех формах власти является гражданином в отношении государства и подданным в отношении самой Верховной власти.

Монархия есть верховенство нравственного идеала. Но он живёт и в душе подданных, становясь государственно верховным только потому, что каждый гражданин признаёт его верховенство в душе своей. Таким образом, каждый гражданин есть как бы создатель Верховной власти монарха, сходно с тем, как в демократии каждый гражданин есть частичка Верховной власти самодержавного народа. Гражданин монархии даже более интимно связан с Верховной властью, потому что слит с нею всецело, поскольку является носителем того же идеала, верховенство которого создаёт монарха». (Л.А. Тихомиров «Монархическая Государственность»)

Лучше всего о подлинном смысле монархического правосознания писал Иван Ильин:

«мы должны вступить на новые пути - волею, чувством, созерцанием, познанием и действием. Для этого мы должны признать несостоятельность наших былых духовных позиций и приступить к обновлению нашего духовного опыта. Мы должны очистить и обновить свой дух, чтобы ему по-новому открылись все духовные предметы. И это относится и к праву, и к государственности, и в особенности к монархии. Нам необходимо обновить и углубить наше монархическое правосознание.

Люди из поколения в поколение незаметно привыкают жить так, как если бы право и правовая форма жизни были чем-то внешним и притом самодовлеющим. "Кроме меня есть на свете еще другие люди, властно распоряжающиеся жизнью и требующие от меня, нередко с угрозами, чтобы я это делал, а того не делал; требуют они многого, требуют авторитетно и следят за мною, слушаюсь ли я; часть их требований записана и напечатана, другая часть сообщается мне устно; в этом много неприятного, и я всячески стараюсь уклониться от неприятного; тогда меня начинают судить и грозят мне наказанием"... И в этом будто бы состоит правопорядок...

В основе всякого права, и правопорядка, и всякой достойной государственной формы лежит духовное начало: человек призван к самостоятельности и самодеятельности в выборе тех предметов, перед которыми он преклоняется и которым он служит. Ему дана от Бога и от природы свобода духовного самовоспитания и самостроительства; это его право, его естественное право и в то же время - его призвание и его обязанность; и с этого все начинается. Если он внутренне, перед лицом Божиим, признает это и воспитывает себя к свободе и дисциплине, то ему присуще живое правосознание и он имеет основание считать себя и считаться от других субъектом права. Если же этого нет, то он, как существо без правосознания - будет жить собственным произволом и терпеть произвол от других. Тогда все права, предоставляемые ему, будут напрасным даром: он не сумеет ни воспользоваться ими, ни оценить их, ни сберечь их; всякий правопорядок, будет им попран и всякая государственная форма будет им нарушена и разрушена...

Без правосознания нет субъекта права, а есть лишь одно трагикомическое недоразумение - духовно пустой человек, которому напрасно предоставляются права живого духа. Тогда и право оказывается пустым словом и жизненным недоразумением; и правопорядок становится фиктивным, а государственная форма обречена на разложение и гибель.

… Однако правосознание совсем не сводится к тому, что человек "сознает" свои права и о них "думает". Человек есть существо общественное, и если он об этом забудет, то умаление или прямое попрание его прав быстро напомнит ему об этом. Право не только уполномочивает, но и связует. Разумея свои права, человек призван разуметь и свои обязанности; он должен разуметь и то, что ему запрещено, чего он не смеет. Он призван также разуметь, что всем другим людям и каждому человеку в отдельности тоже присущи права, которые он должен признавать и уважать; что его собственные права как бы живут и питаются чужими обязанностями и запретностями, подобно тому, как чужие права ограничивают и связывают его самого. Правопорядок связывает людей друг с другом ("соотнесенность", "коррелятивность") и притом на основах взаимности ("мутуально"). Он представляет собою как бы живую систему взаимно признаваемых прав и обязанностей, или, что то же,- правоотношений; частных правоотношений, поскольку ни одна сторона не властвует над другой, и обе подчиняются единой, вышепоставленной публичной власти; и публичных правоотношений, поскольку одна из сторон имеет властное полномочие, а другая обязанность подчинения.

С другой стороны, правосознание отнюдь не сводится к "сознанию" или "мышлению". В правосознании участвуют так или иначе все душевные силы человека: и воля, и чувство, и воображение, и все те способности и силы, которыми человек осуществляет свои действия во внешнем мире; и в особенности - человеческий инстинкт.

Отстаивая свои права, человек желает их признания и требует, чтобы их блюли и уважали. Признавая чужие права, человек тем самым вменяет себе в обязанность их соблюдение, т. е. связывает свою волю мерою и дисциплиною. Желание, намерения, жизненные планы людей сталкиваются; право их сдерживает, оформляет и разграничивает. Можно прямо сказать, что правосознание есть воля человека к соблюдению права и закона, воля к лояльности своего поведения, воля к законопослушанию. Во всяком случае, правосознание без воли будет или бездейственным утопическим мечтанием, или сплошным жизненным дезертирством, предательством, "непротивленчеством" и безвластием.

В этом деле великое значение принадлежит человеческому чувству. Во-первых, в том смысле, что человеку присуще особое чувство правоты, чувство справедливости, чувство ответственности и чувство свободы, которыми ему подобает руководствоваться в общественной жизни. Во-вторых, в том смысле, что правосознание само по себе есть чувство уважения к закону и законности; чувство преклонения перед авторитетом законной власти и законного суда и соответственно чувство долга и связанности им (например, служебного долга), живое чувство связующей дисциплины. Наконец, в-третьих, правосознанию естественно и необходимо любить свой народ, свою страну, свое отечество и в этой любви почерпать все те руководящие чувства, о которых я упомянул. Только любовь привязывает человека к чему-нибудь на жизнь и на смерть; только любовь вызывает в душе ту верность, без которой немыслимо никакое государство; только любовь открывает человеку то духовное око, которое позволяет ему отличать в жизни Божественное от небожественного и превращать свою жизнь в истинное служение. Правосознание вне чувства и любви будет патриотически-безразличным, формально-педантическим и породит ту мертвенную бюрократическую машину, у которой summum jus (последовательнейшая законность) будет совпадать с summa injuria (с величайшей несправедливостью). Правопорядок без жалости, без снисхождения, без милости может только угнетать людей.

… Каждый из нас должен увидеть воочию окружающий нас живой правопорядок, связанность личных правовых "ячеек" друг с другом и свое собственное участие в этой жизни; тогда только он поймет, к чему это его призывает и обязывает. И справедливость совсем не совпадает с отвлеченным понятием равенства; напротив, она есть живое созерцательное приспособление к человеческому неравенству,- искание и нахождение для каждого верной меры "бремен" и "облегчений". Чтобы верно понять "естественное" право, необходимо найти его в глубине своего собственного духа, "почувствовать" его, увидеть его силою воображения и восхотеть его волею. Воспитатель, следователь, судья, правитель и закодатель, не способные вчувствоваться в чужую душу силою воображения,- не справятся со своей задачей, что ныне наглядно доказано опытом тоталитарных государств. И наконец, ни одна государственная форма не будет верно понята до тех пор, пока люди, творящие ее и подчиняющиеся ей, не увидят ее как живой организм законодательства, управления, суда и гражданственного воспитания. Словом, правовая жизнь нуждается в живом, предметном созерцании; и всякий, кто хоть раз в жизни пытался составить законопроект или применить закон в жизни, истолковывая его и делая из него верные выводы, сразу поймет и примет мое утверждение. Правосознание вырождается вне совестной интуиции.

В том, что правосознание захватывает и подчиняет себе все внешние проявления человека и в особенности все его действия, не может быть ни малейшего сомнения: и слово (например, в выражении согласия-несогласия, или в оскорблении, или в политической речи), и писание, и всякое телодвижение, и даже умолчание. Человек отвечает перед законом и правопорядком за свое тело, как за орудие своей воли; и поэтому так легко сразу отличить человека, лишенного правосознания и чувства ответственности, по его внешнему поведению или даже по манере держаться в обществе.

правосознание есть в конечном счете некая духовная дисциплинированность инстинкта, которая вызывает в нем живое чувство ответственности и сообщает ему известное чувство меры во всех социальных проявлениях человека.

искренняя религиозность есть вернейший и глубочайший корень правосознания и что верующая душа может обладать верным и мощным правосознанием, несмотря на малую "образованность" своего сознания.

постигнуть жизнь и смысл государственной формы невозможно помимо правосознания. Ибо всякая государственная форма есть прежде всего "порождение" или "произведение" правосознания,- конечно, не личного, но множества сходно живущих, сходно "построенных" и долго общающихся личных правосознаний. Человеческие души неодинаковы и не равны: они все своеобразны и различны. Но те духовные акты, которыми они живут и строят свою жизнь, могут иметь некоторые черты сходства в своих основах и в своем строении, причем долгое общение может увеличить это сходство, а драгоценное духовное подобие может укрепить волю к постоянному и плодотворному общению. Возникает акт национального правосознания, национального самочувствия и самоутверждения, и из него вырастает исторически государственное правосознание и государственная форма народа.

Выражая это психологически, можно было бы сказать: у всякого народа своя особая "душа" и помимо нее его государственная форма непостижима. Потому так нелепо навязывать всем народам одну и ту же штампованную государственную форму.

… Люди то и дело пытаются говорить о праве и о государственных делах и действовать в политике, ни разу в жизни не прочистив очков своего правосознания; они то и дело пытаются "оперировать" от лица государства посредством тупого и нечистого орудия - своего бессовестного или классового правосознания; или же они пытаются править государством, воображая, что их слово всемогуще, а принуждение есть нечто постыдное; они "разыгрывают" целые политические "концерты", ни разу не подумав о том, что необходимо верно настроить скрипку своего политического разумения; они как бы перерезают провод между личным правосознанием гражданина и государственной властью и удивляются, что в душах воцаряется революционный хаос, а государство переживает великое крушение...

Право и государственная форма - или бывают несомы правосознанием, или же вырождаются: тогда они превращаются в мертвую отвлеченность научной юриспруденции, в юридическую фикцию (вымысел), в "эмоциональную фантасму" (Л. И. Петражицкий), в пустую видимость, в нежизнеспособную слабость, которая обрушивается при появлении дерзкого политического авантюриста-революционера или при первом же буйстве уличной толпы...

государство, государственная форма, правопорядок и вся политическая жизнь народа - суть всегда проявление, живая функция, живое создание множества личных правосознаний, их силы, их верности, их действенности, их строения, их совестного благородства, их религиозности или соответственно их безбожия. И вне этого духовно-функционального освещения и постижения всякое определение будет формальным, поверхностным и условным.

… правосознание возникает иррационально, оно развивается исторически, оно подлежит влиянию семьи, рода, религиозности, страны, климата, национального темперамента, имущественного распределения и всех других социальных, психологических, духовных и материальных факторов. С этой точки зрения можно было бы говорить, например, о "морском" правосознании греков и англичан и о "континентальном" правосознании у русских и у китайцев; о религиозном правосознании магометан и о безрелигиозном правосознании современных социалистов-коммунистов; о родовом правосознании древней гражданской общины и о безродном правосознании современных республик и т. д. Все это означает, что государственная форма присуща каждому народу в особицу, вырастая из его единственного в своем роде правосознания, и что только политические верхогляды могут воображать, будто народам можно навязывать их государственное устройство, будто существует единая государственная форма, "лучшая для всех времен и народов"... Все это означает еще, что правосознание может и должно воспитываться в народе и что это воспитание (или соответственно - перевоспитание) требует времени, духовной культуры, педагогического разумения и опыта. И нет ничего опаснее и нелепее, как навязывать народу такую государственную форму, которая не соответствует его правосознанию (например, вводить монархию в Швейцарии, республику в России, референдум в Персии, аристократическую диктатуру в Соединенных Штатах и т. д.)

… Отсюда явствует, что сущность монархического строя, в отличие от республиканского, должна исследоваться не только через изучение юридических норм и внешних политических событий, но прежде всего через изучение народного правосознания и его строения. Здесь необходимо, однако, соблюдать известные исследовательские правила, при нарушении которых все может повести к полной неудаче или к произвольной выдумке». (И. Ильин «Проблема монархического правосознания»)

В основе системы права любого государства должен лежать основной закон или свод законов страны. В наше время основной закон страны принято называть «конституцией».

Но в современном смысле понимание конституции неверно. Неверное понимание такого закона пришло к нам с Европы.

Единственной целью всех европейских конституций было правовое ослабление власти монарха, создание парламента и передача законодательной власти в его руки.

Именно такая форма конституционной монархии и явилась первым шагом к достижению масонских идеалов. Первая уступка породила в конечном итоге, то что мы видим теперь, как писал Жуковский: «первая степень представительная монархия, вторая степень — демократия, третья степень — социализм и коммунизм».

«То, что современные представители государственного права считают «конституционной» монархией, сочетающей будто бы различные элементы в одной Верховной власти, есть, таким образом, в действительности не что иное, как ещё не вполне организованная демократия. Она уже победила в сознании народов, она уже стала фактически верховной властью, но ещё пока не выбросила из числа своих делегированных властей остатков монархии и аристократии, ещё не заменила этих обломков прежнего устройства одной палатой народных представителей». (Л. А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

Для будущей России не допустима конституция, ограничивающая власть монарха в ее возможных проявлениях, или ограничивающая свободу благого действия и саморазвития личности. Будущая конституция должна не разрушать самодержавную власть путем передачи некоторых полномочий парламенту, а наоборот – укреплять самодержавие и закладывать основы правового общества.

Единственной формой, в которой конституция могла бы ограничивать власть монарха должна быть Православная вера, идеалы отечества и попечение о своем народе.

Конституции не следует придавать вид «эталона» справедливости, как это делают на Западе. «Эталоном» должна быть Православная мораль, а в случае со светской властью – им должен быть сам Царь, выражающий эту мораль и волю народа через основные законы страны, включая и конституцию, и следящий за их исполнением.

Когда человек создает сложный механизм, и поручает ему выполнять некоторую работу, сам он никогда не делает за него эту работу – иначе, зачем тогда нужен механизм? Если же механизм не в состоянии делать все самостоятельно или делает что-то плохо – человек может брать некоторую его функцию на себя до тех пор, пока он не усовершенствует этот механизм, чтобы тот работал самостоятельно и идеально. Человек в таком случае просто контролирует работу механизма, по мере возможностей дорабатывая и улучшая его.

Также и монарх. В идеале, его цель – не выполнять всей работы за всех (хотя он и имеет на это право), а лишь обеспечивать и контролировать правильную работу каждого.

«Общество тем выше, чем самостоятельнее создающая его личность». (Л.А. Тихомиров «Социально-политические очерки»)

«Роль царственная, как верховная, состоит в управлении управительными силами, их направлении, их контроля, суде над ними, изменении их персонала и устройства. Монарх приводит в движение управительную машину, а не превращается в неё сам. Если задачей управительного искусства является, вообще, произведение наибольшего количества действия с наименьшей затратой силы, то это правило особенно важно соблюдать в отношении употребления силы самой Верховной власти». (Л.А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

«Государственная власть имеет свои пределы, обозначаемые именно тем, что она есть власть, извне подходящая к человеку, предписывающая и воспрещающая ему независимо от его согласия или несогласия и угрожающая ему наказанием. Это означает, что все творческие состояния души и духа, предполагающие любовь, свободу и добрую волю, не подлежат ведению государственной власти и не могут ею предписываться. Государство не может требовать от граждан веры, молитвы, любви, доброты и убеждений. Оно не смеет регулировать научное, религиозное и художественное творчество. Оно не может предписывать оказательства чувств или воззрений. Оно не должно вторгаться в нравственный, семейный и повседневный быт. Оно не должно без крайней надобности стеснять хозяйственную инициативу и хозяйственное творчество людей.

Ведущий слой призван вести, а не гнать, не запугивать, не порабощать людей. Он призван чтить и поощрять свободное творчество ведомого народа. Он не командует (за исключением армии), а организует, и притом лишь в пределах общего и публичного интереса. Вести можно только свободных; погонщики нужны только скоту; надсмотрщики нужны только рабам. Лучший способ вести есть живой пример. Авантюристы, карьеристы и хищники не могут вести свой народ; а если поведут, то приведут только в яму. Государственное водительство имеет свои пределы, которые определяются, во-первых, достоинством и свободой личного духа, во-вторых, самодеятельностью творческого инстинкта человека. Конец террору как системе правления!.. Конец тоталитарному всеведению и всеприсутствию?.. России нужна власть, верно блюдущая свою меру..» (И.А. Ильин «Основная задача грядущей России»)

Все эти основы должны быть заложены в будущей конституции.

Иван Солоневич пишет об этом:

«… Этот термин ["конституция" - ред.] имеет два не очень сходных значения: а) основные законы страны вообще и б) основные законы, ограничивающие власть главы правительства, — монарха или президента — это всё равно. Достаточно ясно, что всякий основной закон ограничивает власть монарха уже самым фактом своего существования, иначе — зачем нужен закон? Так, основные законы России, существовавшие ДО 1905 года, ограничивали власть монарха в вопросах вероисповедания и престолонаследия. Основные законы после 1905 года ограничивали власть монарха и в законодательной области. Говоря иначе, и те и другие были конституцией.

Конституция, как известно, может быть писаной и неписаной. Неписаная Конституция Московской Руси ограничивала власть московских самодержцев. В. Ключевский говорит: «Московский царь имел власть над людьми, но не имел власти над учреждениями». Император Николай Второй даже, и ДО 1905 года, имел власть над учреждениями, но не имел никакой власти над людьми. Пётр Первый мог приказать казнить кого угодно, Николай Второй не мог удалить из столицы хотя бы того же П. Милюкова. В обоих случаях по-разному, но в обоих случаях власть была ограничена. Неограниченную власть, в её чисто европейском смысле, пытался ввести Пётр Первый. Quod princeps voluit — legis habet vigorem — что благоугодно монарху, имеет силу закона. Император Александр Третий стоял на иной точке зрения: «Самодержавие существует для охраны закона, а не для его нарушения». «Российская Империя управляется на твёрдом основании законов, от самодержавной власти исходящих». И раз закон был издан установленным «конституцией» образом, — он был обязателен и для самодержца. Или - считался обязательным.

Власть русских монархов всегда была властью ограниченной, за исключением восемнадцатого века, когда они вообще никакой власти не имели. Органически выросшая московская «конституция» была совершенно и почти бесследно разгромлена при Петре Первом, и восстанавливать её начал Павел Первый своим законом о престолонаследии, ограничивавшем власть монарха, — в том числе и его собственную. История монархической власти в Европе есть история её ограничения. История монархической власти в России есть история её самоограничения. Европейская конституция есть борьба за власть, русская конституция (кроме 1905 года) есть симфония власти: Царской, Церковной и Земской. Все три вида власти ограничивали самих себя и ни одна не пыталась вторгаться в соседнюю ей область. Мы не хотим, чтобы монархия вторгалась в дела земства, чтобы Церковь вторгалась в область светской власти, чтобы светская власть вторгалась в область религии, мы не хотим ничего того, что так типично для Запада. Мы не хотим борьбы Церкви и государства, борьбы, которая кровавой чертой прошла по Западной Европе, мы не хотим, чтобы задачи обороны страны были бы предметом обсуждения земских собраний, что сейчас делается по всему миру, кроме СССР, мы не хотим, чтобы какая бы то ни было центральная власть посягала бы на свободу человеческого творчества и труда — вне рамок, совершенно чётко и ясно ограниченных «твёрдым законом». Мы не хотим борьбы за власть, мы хотим соборности власти, — такой, какой эта соборность была на практике достигнута в Московской Руси, и создала там государственный строй, до какого Петербургская империя так и не сумела дойти.

Итак, если термин «конституционная монархия» мы заменим термином «соборная монархия», то мы, может быть, выпутаемся из лабиринта или противоречивых, или вообще ничего не обозначающих, терминов. Термин «неограниченная монархия» не означает вообще ничего: таких монархий не бывает. Термин «конституция» может обозначать всё, что угодно. Термин «соборная монархия» обозначает совершенно конкретное историческое явление, проверенное опытом веков и давшее поистине блестящие результаты: это была самая совершенная форма государственного устройства, какая только известна человеческой истории. И она не была утопией, она была фактом.

... если термин «конституционная демократическая монархия» мы переведём на русский язык: «соборная и народная монархия», и если в этот последний термин мы вложим его русское содержание, такое содержание, каким эта монархия была наполнена в действительности, — хотя и не всегда, — то мы, вероятно, избавимся от недоразумений и по поводу «конституции», и по поводу «демократии»«. (И.Л. Солоневич «Народная монархия»)

Таким образом, будущий строй не может являться «конституционной монархией», а том смысле, какой за этим термином принято понимать. Но он, по всей видимости, должен будет иметь основной закон, как основу правового государства.

Смысл настоящего самодержавия Лев Тихомиров объясняется следующим образом:

«истинная монархия может быть только одна. Это именно есть та монархия, в которой одно лицо получает значение Верховной власти: не просто влиятельной силы, а власти верховной. Это же может случиться, во вполне чистом виде, только при одном условии: когда монарх, вне сомнения для нации и самого себя, является назначенным на государственное управление от Бога.

Власть монарха возможна только при народном признании, добровольном и искрением. Будучи связана с Высочайшей силой нравственного содержания, наполняющего веру народа и составляющего его идеал, которым народ желал бы наполнить всю свою жизнь, монархическая власть является представительницей не собственно народа, а той высшей силы, которая есть источник народного идеала.

Признавать верховное господство этого идеала над своей государственной жизнью нация может только тогда, когда, верит в абсолютное значение этого идеала, а стало быть возводит его к абсолютному личному началу, т. е. Богу. Истекая из человеческих сфер — идеал не был бы абсолютен. Истекая не из личного источника — он не мог бы быть нравственным. Таким образом, желая подчинить свою жизнь нравственному началу, нация желает подчинить себя Божественному руководству, ищет Верховной власти Бога.

Это составляет необходимое условие для того, чтобы Единоличная власть перестала быть делегированной от народа и могла стать делегированной от Бога, а потому совершенно независимой от человеческой воли, и от каких-либо народных признаний. При этом единоличная власть становится верховной.

... Религия, связанная с истинным Богопочитанием, открывает людям действительные цели их жизни, открывает природу человека и действие Промысла, указывает несомненные основы социальной жизни, и всем этим подготавливает среду, в которой может действовать государственность, подчинённая верховенству нравственного идеала. Когда всё это имеется — может возникать истинная, идеальная монархия. Тут монарх — не деспот, не самовольная власть, руководствуется не своим произволом, и властвует не для себя, и даже не по своему желанию, а есть Божий Слуга, всецело подчинённый Богу на своей службе, подобно тому, как и каждый подданный, в своём долге семейном и общественном, исполняет известную малую миссию, Богом назначенную. Так и монарх несёт в своём царствовании лишь службу Богу.

Такой власти народ подчиняется безгранично, в пределах её Божия служения, т. е. пока монарх не заставляет подданного нарушать воли Божьей и, следовательно, перестаёт сам быть слугой Бога. За этой же оговоркой — Верховная власть монарха безгранична. Это не значит, чтобы народ отдавал ему свою, народную, власть. По теориям государственного абсолютизма, Верховная власть Государя зависит от того, что будто бы народ отрёкся, в его пользу, от своей Верховной власти. Это неверно. Народ отказывается от практики своей власти не в пользу монарха, а в пользу Бога, то есть просто отлагает в сторону свою власть, и требует над собой власти Божией. Для конкретного же исполнения этой власти Божией в государственности, Богом создаётся монарх.

В народе, обладающем истинной верой, имеется особо важное обстоятельство, при котором только и возможна идеальная монархия. Дело в том, что Бог пребывает с народом, верующим в Него. Он пребывал с Израилем. Он пребывает с христианской церковью, с совокупностью верующих. Этому Богу, пребывающему в народе, служит монарх. То же, что называется духом народа, в данном случае выражает настроение, требуемое самим Богом. Так служение Богу совпадает у монарха с единением с народным духом. Этой полной независимостью от народной воли и подчинённостью народной вере, духу и идеалу характеризуется монархическая власть, и этим она становится способной быть верховной».

Таким образом будущую монархию можно несомненно охарактеризовать, как Православную и неограниченную.

Сам термин «неограниченной» или даже «абсолютной» монархии иногда понимается не правильно, в слишком узком смысле. Абсолютной монархией обычно называют таковую, которая имеет «неограниченную власть», т.е. при которой монарх не зависим от других форм государственной власти и стоит выше их.

Но такое понимание является слишком примитивным. Монархия была абсолютной и в Европе и в России, но в России она существенно отличалась от своего западного соседа. И там и там монархия проявляла себя в разных формах.

Лев Тихомиров справедливо разделяет абсолютную монархию, на три различные формы:

1) монархия деспотическая,

2) монархия абсолютистская, и

3) монархия чистая или самодержавная.

Различие между ними он объясняет индивидуальными качествами каждого народа. В основном это «религиозное мировоззрение», «социальный строй» и «состояние сознательности».

Все три формы монархии по Тихомирову «никогда не являлись в полной чистоте своей, а всегда в некотором смешении различных типов, лишь с преобладанием какого-либо одного основного».

Переход от одной формы к другой он объясняет «состоянием сознательности» общества, которое способно влиять на форму монархии в лучшую или худшую стороны.

Деспотическую и абсолютную монархию он называет «качественно отличными от монархии истинной, и поэтому являющихся ее искажением».

«Монархия деспотическая, или Самовластие, отличается от истинной монархии тем, что в ней воля монарха не имеет объективного руководства. В монархии истинной воля монарха подчинена Богу, и притом очень ясно. Она имеет своим руководством Божественное учение, нравственный идеал, ясный долг, и всё это существует не только как учение, но и как реальное содержание народной души, с которой пребывает Сам Бог. Посему в истинной монархии произвол Верховной власти принципиально невозможен. Фактически, конечно, он возможен, но как исключительное и недолговременное явление. Его существованию противодействуют все силы, какими живёт нация и сам Монарх.

Но есть монархии, в которых личная Верховная власть основана на ложных религиозных концепциях, и они тогда порождают из этой личной власти произвольную, то есть деспотическую. Зависит это от того, что эти ложные религиозные концепции связаны или с личным обожествлением монарха, или с божеством, сознаваемым только как некоторая огромная сила, без нравственного содержания, и не живущая в самой душе людей, составляющих данную нацию.

Понятно, что при личном обожествлении монарха, он не имеет никакого внешнего закона своей воли. Что он хочет, то и есть закон, не имеющий других мотивов, кроме его желания, не имеющий никаких мерил, не допускающий никакой критики и проверки. Это — власть Верховная, но совершенно произвольная.

Равным образом, в этом случае не может быть и речи о каком-либо нравственном единении власти с подданными. Оно может возникнуть случайно, но не предполагается и невозможно как правило. Сам монарх об этом не заботится, а подданные даже не могут знать заранее, что именно пожелается их повелителю.

… Монархия истинная, то есть представляющая Верховную власть нравственного идеала, неограничена, но не абсолютна. Она имеет свои обязательные для неё начала нравственно-религиозного характера, во имя которых только и получает свою законно-неограниченную власть. Она имеет власть не в самой себе, а потому и не абсолютна. Властью абсолютной обладает только та сила, которая ни от чего, кроме самой себя, не зависит, истекает из самой себя. Таковой является власть демократическая, которая есть выражение народной воли, властной по тому самому факту, что она есть воля народа, власть сама из себя происходящая, и тем самым абсолютная.

Абсолютизм, как по смыслу понятия, так и по смыслу исторического факта, означает власть ничем не созданную, ни от чего, кроме самой себя не зависящую, ничем, кроме самой себя, не обусловленную. Когда народ сливается с государством — власть государственная, выражая самодержавие народа, делается абсолютной. Это не форма правления, но его характер, свойство, подобно тому, как «либерализм» или «деспотизм». Абсолютизм, как тенденция, фактически может проявляться при всех началах власти, но лишь по недоразумению или злоупотреблению. По духу же своему, по природе, абсолютизм свойственен только демократии, ибо народная воля, ничем кроме самой себя не обусловленная, создаёт власть абсолютную, так что если народ сливается с государством, то и власть последнего становится абсолютной.

Государство, сливаясь с массой, не признающей над собой, по нравственному состоянию своему, никакой власти выше собственной массовой силы — абсолютно по природе. Если все, имеющиеся в государстве средства действия и управления, передаются одному лицу, то это лицо становится обладателем власти абсолютной, суммой всех государственных властей. По единоличности такой формы власти она считается и называется монархией. Однако в сущности это вовсе не монархия, а некоторая диктатура.

Тут монарх обладает всеми властями, все их в себе сосредоточивает, но власти верховной не представляет. Все власти, у него сосредоточенные, суть власти народные, ему только переданные временно или на веки, или наследственно. Но как бы ни давалась эта власть, она всё-таки есть народная, по тому самому, что она абсолютна. Если бы это была власть Божественная, она не могла бы быть абсолютной, ибо подчинялась бы Богу и истекала бы от Него. Но если она не Божественная, то и не может быть верховной над народом. Народ от своего верховенства не может отказаться, так как оно составляет часть его природы, а может только подчиниться какой-либо высшей, нежели он, силе. Но один человек не может быть сильнее его. Народ может ему доверить делегировать свою власть, но сама эта власть, как свойство, как элемент, принадлежит всё-таки народу и, следовательно, он, если вздумается, всегда может начать проявлять это свойство, и в тот же момент делегированная власть упраздняется, и возвращается к своему источнику, то есть к народу. Вообще, Верховная власть по существу неотчуждаема.

Посему-то все разновидности монархической власти абсолютистского типа, по существу, не монархичны, имея недостаток самого существенного свойства монархии — значения Верховной власти. Эти разновидности, как бы ни сосредоточивали у себя все функции, всё-таки остаются лишь высшей управительной властью. Формула Sic volo, sic jubeo: sit lege regis voluntas [Так хочу, так велю: да будет законом воля Кесаря (лат.)] — на вид пышная и высоковластная, лишена главного: реальной основы верховенства, то есть выражения нравственно-религиозного источника. Эта формула абсолютизма выражает голос народа, который один может сказать: «Так хочу, и моя воля — закон». Воля же Монарха есть верховна для народа и даёт закон только тогда, когда изрекает Волю Божию.

Общий ход развития абсолютистских монархий исторически состоит в том, что они возникают из демократии, как её делегация (цезаризм) и к ней же ведут, как случилось в Европейской монархии.

Итак, монархия имеет три главные формы:

1) монархия истинная, составляющая Верховенство народной веры и духа в лице Монарха. Это — монархия Самодержавная.

2) монархия деспотическая, самовластие, дающая Монарху власть верховную, но без обязательного для него и народа известного содержания.

3) монархия абсолютная, в которой Монарх по существу имеет только все власти управления, но не имеет Верховной власти, остающейся у народа, хотя без употребления, но в полной потенциальной силе своей.

В исторической действительности эти формы монархической власти смешиваются в различных комбинациях. Влияние религиозной идеи может придавать абсолютизму оттенки истинно Верховной власти. Потускнение религиозно-нравственных идеалов может превращать монархию Самодержавную в деспотическую или, наоборот, просветление религиозных идей может повышать деспотию до истинного Самодержавия. Влияние доктрины особенно часто низводило Самодержавие к простому абсолютизму. Все эти комбинации оттенков могут проявляться в истории одной и той же монархии, образуя случайные моменты её жизни или укрепляясь в прочную её эволюцию». (Л.А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

В своих соображениях Тихомиров естественно отрицал обожествление Царя, но, как было написано выше, считал его Божиим слугой, выражающим чрез служение ему, Христианское понимание служения Богу, т.к. Царь выражает некоторый нравственный идеал для народа. Царь не в коем случае не может выражать самого Бога (в форме наместничества), но через служение Богу и приобщение к Церкви он становится не просто Царем, а Царем, служение и повиновение которому – есть соблюдение воли Божией т.е. служение самому Богу. Поэтому служение Православному Царю есть образ служения Богу.

Центром Христианства является Христос и его Церковь в лице Епископов, а монарх есть центр государства и политики. Благословленный на Царство Богом, он выражает Православное служение Богу и Церкви в делах мирских и политических.

Нужно четко понимать сущность разделения Церкви и государства и одновременный их союз.

«Задача состоит в том, чтобы дать Церкви самостоятельность, возможность быть такой организацией, какой она должна быть по своим законам, и при этом остаться с ней в союзе». (Л.А. Тихомиров «Монархическая Государственность»)

«нельзя вмешивать Церковь в политику в узком смысле слова, то есть нельзя делать Церковь служительницей политических партий или даже главой их. Дело Церкви - вечное, Небесное, спасение душ человеческих. Но «политика» в широком смысле слова вовсе не безразлична для этих церковных задач и для спасения душ человеческих, а потому не может быть изъята от влияния Церкви» (Л.А Тихомиров «Христианство и политика»)

«для монархии нужно сохранить своё верховенство во всей области государственных отношений, в которые входит церковная организация. Для Церкви, в свою очередь, необходимо сохранить свою верховную власть в области духовной. Во всей же области социальной, взаимные отношения Церкви и государства определяются желаниями и потребностями церковной организации, поскольку их признаёт удовлетворимыми государство, и требованиями государства, поскольку им способна подчиниться Церковь.

… Объединяющим элементом монархии и Церкви является более всего народ. Народ есть тело Церкви. В свою очередь монарх есть выразитель народных идеалов и веры. Если монарх действительно неразрывен с народом, если он не превращается во власть абсолютную или деспотическую и если в то же время Церковь не заболевает клерикализмом и иерократией, то есть не выбрасывает из себя народа, то отношения государственно-церковные будут оставаться вполне союзными и гармоничными. Если же монарх или иерархия отделяются от народа, то между ними неизбежны столкновения именно за обладание народом. Именно на этой почве и происходили в истории все столкновения государства и Церкви.

Таким образом, для возможности союза государства с Церковью, перед монархией является посильная забота о том, чтобы Церковь оставалась истинной коллективностью всего своего состава — иерархии, священства и мирян, и чтобы сама монархия не заболевала ни абсолютизмом, ни деспотизмом. В способствовании этому лежит вся сущность правильной церковной политики монархии». (Л.А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

Л.А. Тихомиров утверждал, что «в истории монархий существует три типа отношений государства к религии.

1. Превращение верховной государственной власти в центр религии. Тут происходят различные степени обожествления монарха. Наиболее типично такое отношение в языческих государствах. В христианских же оно проявляется в различных степенях так называемого цезаропапизма.

2. Полную противоположность этому типу государственно-религиозных отношений составляет подчинение государства церковным учреждениям. Сюда относятся различные формы жрецократии, иерократии, папоцезаризма. Здесь, в сущности, нет монархической власти.

3. Третий тип отношений составляет союз государства с Церковью, который достигается подчинением монарха религиозной идее и личной принадлежностью к церкви, при независимости его государственной верховной власти. Это можно назвать истинным выражением теократии (а не иерократии), то есть владычеством Бога в политике посредством царя, Богом (а не церковной властью) делегированного». (Л.А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

Иван Солоневич дает такое определение монархии:

«Банальная интеллигентская терминология определяет «самодержавие» или как «абсолютизм», или как «тиранию». По существу же, «самодержавие» не может быть определено терминологически, оно должно быть описано исторически: русское самодержавие есть совершенно индивидуальное явление, явление исключительно и типично русское: «диктатура совести», как несколько афористически определил его Вл. Соловьёв. Это — не диктатура аристократии, подаваемая под вывеской «просвещённого абсолютизма», это не диктатура капитала, сервируемая под соусом «демократии», не диктатура бюрократии, реализуемая в форме социализма, — это «диктатура совести», в данном случае православной совести. Русское самодержавие было организовано русской низовой массой, оно всегда опиралось на Церковь, оно концентрировало в себе и религиозную совесть народа и его политическую организацию. Политической организацией народа, на его низах, было самоуправление, как политической же организацией народа в его целом было самодержавие». (И.Л. Солоневич «Народная монархия»)

«Западная мысль шатается от диктатуры капитализма до диктатуры пролетариата [социализма], но до «диктатуры совести» не додумался никто из представителей этой мысли. Так, как будто наш русский патент на это изобретение охранён всеми законами мироздания.

Монархия, конечно, не есть специфически русское изобретение. Она родилась органически, можно даже сказать, биологически, из семьи, переросшей в род, рода, переросшего в племя, и т.д. — от вождей, князьков и царьков первобытных племён до монархии российского масштаба. Она являлась выразительницей воли сильнейшего — на самом первобытном уровне развития, воли сильнейших — впоследствии. Отличительная черта русской монархии, данная уже при её рождении, заключается в том, что русская монархия выражает волю не сильнейшего, а волю всей нации, религиозно оформленную в православии и политически оформленную в Империи. Воля нации, религиозно оформленная в православии, и будет «диктатурой совести»». (И.Л. Солоневич «Народная монархия»)

Но сама по себе, монархия деградирует, если теряет связь с народом через разрастающиеся средостение политиканов и придворных карьеристов. С особой силой это наблюдалось после Петровских реформ вплоть до самого февраля 1917-го. Связь с народом и с Церковью должна быть непосредственной и постоянной.

Поэтому на Руси эту роль обычно выполняли: боярская дума и земские соборы. Дума состояла из бояр и была полностью едина с Государем, выполняла совещательную и исполнительную функции. Земские Соборы были собраниями разных сословий населения России. Практика земских Соборов в разные времена использовалась по-разному. Иногда соборы собирались редко, в период 1613—1622 гг. собор действовал почти непрерывно, выполнял функцию совещательного органа, решал текущие на тот момент государственные вопросы. В смутное время земский собор выполнял роль главной государственной власти в стране.

Очевидно, что для будущей постиндустриальной России будет просто необходим постоянный совещательный и законодательный орган - «народная дума».

«В этом вопросе, как и почти во всех политических вопросах, мы и вольно и ещё более невольно переводим «иностранные речения» на кое-какой русский язык, – пишет Солоневич. - Получаются «понятия, не соответствующие ни иностранной, ни русской действительности». Когда мы говорим о народном представительстве, то перед нами почти неизбежно возникает его внешний прообраз: европейский парламентаризм с его десятками партий, с его правительственной чехардой, со всем тем комплексом, который на русский язык проще всего переводится термином: «керенщина». «Керенщины» никто из нас не хочет, кроме, разумеется, самого А. Ф. Керенского. Одни из нас стремятся к «сильной монархии», другие к «сильному народному представительству», исходя при этом из того чисто европейского предположения, что если монархия «сильна», то за счёт народного представительства, и если народное представительство сильно, то только за счёт монархии. Словом, в монархии и в народном представительстве заранее предполагаются враждебные друг другу силы. Или, по крайней мере, силы, конкурирующие в борьбе за власть. В. Ключевский неоднократно высказывал своё искреннее изумление перед тем фактом, что народное представительство в Московской Руси никак не собиралось конкурировать с монархией, как и монархия никак не собиралась конкурировать с народным представительством. На Западе дело, действительно, обстояло совершенно иначе: шла непрерывная борьба за власть и эта борьба закончилась вытеснением монархии — для того, чтобы «вся власть» очутилась в руках диктатуры. ...

Нам нужны: достаточно сильная монархия и достаточно сильное народное представительство, причём силу той и другого мы будем измерять не их борьбой друг с другом, а их способностью сообща выполнять те задачи, которые история поставит перед нацией и страной. Мне могут сказать, что это утопия. И я могу ответить, что именно эта «утопия» и была реализована на практике политической жизни Старой Москвы.

… Отсутствие народного представительства означало бы создание между монархом и нацией какого-то нового «средостения», кастового, сословного, бюрократического или какого-то иного. Никаких наличных «кадров» для такого средостения сейчас в России нет, но они могут появиться из рядов той же советской бюрократии. Население России может увидеть угрозу такого средостения и в эмиграции. Этому населению будет трудно доказать, что никаких кадров для этого в эмиграции нет.

… говоря о народном представительстве, мы должны категорически отбросить его западно-европейские образцы. Мы должны вернуться к нашему собственному. Перед самым созывом Первой Государственной Думы Лев Тихомиров в своём предисловии к «Монархической Государственности» предсказал, что из этой «конституционной» попытки ничего хорошего не будет. Он предложил то, что мы сейчас назвали бы сословно-корпоративным представительством: представительство сословий — дворянства, земства, купечества, крестьянства, казачества, представительство Церкви и рабочих и т. д. Такое представительство было бы органическим, а не партийным. Оно выражало бы мнения и интересы страны, а не идеи и вожделения партий. И если нынешний западно-европейский депутат ни с чем, собственно, кроме своей партии, не связан, то представитель данного земства или профессионального союза в народном представительстве только продолжал бы ту работу, которую он делает в своём земстве или профсоюзе. И так как всякие сословные перегородки в России разрушены окончательно и бесповоротно, то настоящее народное представительство должно будет состоять из комбинации территориального (области, земства, города) и корпоративного (научные, инженерные, рабочие и прочие профессиональные организации) представительства с непременным участием представительства всех признанных в России Церквей, конечно, с преобладающей ролью Православной Церкви.

Разница между партийным и корпоративным народным представительством гораздо более глубока, чем это может показаться с первого взгляда. Политические партии западно-европейского образца имеют тенденцию, но только тенденцию представительствовать интересы отдельных классов общества. Но и рабочий класс поделился на профсоюзы христианские и на профсоюзы антихристианские. Крестьянство Франции, которое считалось оплотом ройялизма и было подчинено «диктатуре префектов», в большей своей части отошло в сторону коммунизма. Республиканская и демократическая партии САСШ и — соответственно — консервативная и либеральная партии Англии ДО Эттли, имели тенденцию отражать собою интересы тяжёлой и лёгкой промышленности. Но всё это партийное деление неустойчиво, случайно, основано не столько на интересах избирателя (классический пример — коммунистические симпатии французского крестьянства), сколько на случайной, почти рефлективной реакции «массы», неорганизованной и даже дезорганизованной; — на инфляцию и кризисы, на войны и демагогию, на разочарование во всём и на неверие ни во что. Личный рядовой состав всякой партии — за немногими исключениями — подбирается из неудачников во всех остальных областях человеческой жизни. Исключение относится к удачникам по рождению — вот вроде м-ра Черчилля. В среднем одарённый и образованный человек имеет свою профессию и делает свою карьеру — профессию и карьеру врача, адвоката, инженера и прочее. Этого он ни на какое «депутатское кресло» не променяет. Некоторым исключением является адвокатское сословие, сочлены которого утилизируют краткий период своего депутатства для рекламы, для связей, и для всяких комбинаций и махинаций после своего депутатского сидения. Но и тут в «партию» и в «парламент» идёт только второсортный элемент — вот у нас пошёл Керенский, но не пошёл Карабчевский. Из крупнейших русских инженеров, изобретателей, промышленников, писателей, журналистов и прочих — в Государственную Думу не пошёл никто. Средний парламентский депутат — это, собственно «петрушка», который обязан вскакивать со своего места, когда соответствующий лидер дёрнет соответствующую верёвочку, голосовать «за» или «против», продуцировать овации или скандал, хлопать в ладошки или топать ногами: всё это заранее устанавливается за кулисами, совершенно так же, как результаты всякой профессиональной цирковой борьбы заранее устанавливаются «арбитром». И только галёрка, — цирковая или политическая, — может думать, что двойной нельсон, который на трибуне парламента П. Н. Милюков заложил А. Ф. Керенскому — или наоборот — имеет какое-то политическое значение: не имеет никакого. Ни для кого, кроме галёрки. Галёрка эта, правда, велика и обильна и, по-видимому, неисцелима.

Но если в российском народном представительстве работает Глава Православной Церкви или председатель союза: инженеров, агрономов, врачей, металлистов, железнодорожников, горняков, крестьян, казаков, купцов, — то все эти люди будут совершенно точно знать, что им нужно, в чём заключаются реальные интересы того слоя или той группы людей, от имени и по полномочиям которых они выступают. Никто из них не будет претендовать на «всю власть», как по самому своему существу претендует всякая политическая партия. Всякая политическая партия стремится из меньшинства стать хотя бы относительным большинством, из относительного большинства — абсолютным, и на базе абсолютного большинства превратиться в партийный абсолютизм. Примеры у нас на глазах, и эти примеры достаточно свежи: Россия, Германия, Италия, Польша, Испания, Венгрия, Латвия. Но никакому «союзу инженеров» не может придти в голову превратить в инженеров всю страну или союзу ветеринаров — захватить «всю власть». Могут быть тенденции ко всякого рода технократическим или капиталистическим загибам и перегибам, но на путях к таким тенденциям будут стоять монархи.

Во всём этом нет решительно ничего нового. Всё это существовало в Московской Руси. .. Пока же вопрос заключается в том, чтобы мы вернулись к нашему собственному опыту и начали бы называть вещи нашими собственными русскими словами. Тогда, может быть, целый ряд недоразумений исчез бы более или менее автоматически». (И. Л. Солоневич «Народная монархия»)

«Если России суждено создать истинное народное представительство, то это возможно исключительно путём организации социальных слоёв и выборами лиц именно от них. И так как среди членов Государственной Думы во всяком случае явится немало людей, которым дорого разумное устройство родной земли, а не политиканская карьера, то я позволяю себе усерднейше обратить их внимание на то, что достигнуть истинного народного участия в государственной деятельности немыслимо иначе, как с совершенным упразднением идеи общегражданского представительства и с созданием на его место социально-сословного». (Л. А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

Таким образом, народная дума должна стать постоянным представительным органом народа, в будущей России. Прошлая думская партийность должна быть забыта. Различные политические партии способны только расшатывать Царскую власть и становятся врагом самодержавия. Поэтому, в таком виде, партийность теряет всякий смысл при самодержавии.

Вместо сборища политиканов и карьеристов, представляющих «интересы народа» в думу должен попасть сам народ. Таким образом, должно быть уничтожено ненужное «средостение» разлагающее монархическое государство.

Новые «фракции» должны представлять из себя общества людей, объединенных одними и интересами – это сословия общества и регионы Империи.

«Фракции» должны быть самостоятельными во мнении, но при этом сохранять единую общность.

Пропорциональность «фракций», форма их «взаимодействия», выборность и прочие вопросы могут быть выяснены только при реальном опыте работы этой системы…

Главное, чтобы сама идея «народа в думе» была реализована верным образом.

+++

В этом заключаются общие черты построения государственной власти, теперь обсудим принципы построения экономики.

Задача всякой экономики – обеспечить производство, распределение, обмен и потребление товаров.

Всякая страна должна иметь свою экономическую систему. На сегодняшний день это: феодализм, капитализм и социализм.

Всякая экономическая система тесно связана с государственным строем в стране и более всего это проявляется при социализме, когда экономика и социалистический строй уже полностью нераздельны.

Понятия о форме экономики, также как и о форме монархии - условны, и характеризуют в общих чертах сам принцип ее устройства. Капитализмов и феодализмов может быть великое множество и каждый может отличаться от другого. Социалистические экономики имеет более узкий характер, но и они могут разниться в частных методах своей реализации.

Для примера возьмем социалистическую экономику.

На начальных своих основах она может существовать с элементами рынка, как это было во многих социалистических странах. При такой форме социализма могут сохранятся деньги, частная собственность и даже мелкие частные хозяйства, как мы видели это при НЭПе. Но все это является лишь вынужденной и временной мерой для более мягкого перехода общества к «идеальному социализму». Постепенно же, все эти элементы рынка уничтожаются, ибо их существование мешает построению «социалистического рая», а их длительное сохранение вызовет разложение самого социализма.

Сегодня находятся и такие, кто на полном серьезе утверждает, что при монархии возможно введение социалистической экономики. Такое утверждение они объясняют тем, что экономика формально отделена от формы правления.

Но, каждому понимающему суть социалистической экономики уже ясно, что ее введение при монархии просто невозможно. Точно также, как и невозможна пересадка человеку собачьего сердца, а скорее даже – собачьего желудка вместо человеческого сердца.

Здесь необходимо объяснить некоторые моменты отдельно:

1. Социалистическая форма экономики – «социализм», в отличие от капитализма не является рыночной экономикой, и для своего осуществления требует перестройки вековых устоев всего государства и всего общества.

Как уже было написано выше, социализм, если его рассматривать только как экономическую систему - неизбежно входит во все сферы общества и государства и заставляет принять социалистический вид все области жизни человека и общества.

Социализм порождает: тотальный контроль за каждой личностью и каждой вещью, тотальную цензуру, тотальную пропаганду, тотальную тиранию «вредоносного элемента», тотальную бюрократизацию и неизбежный тоталитарный вождизм. Все взаимосвязи между личностью – обществом – и государством неизбежно приобретают социалистический вид, вместе образуя полноценный социалистический строй и социалистический режим. В полном виде – полноценное социалистическое государство.

О разнице между социалистической и монархической формами государственного устройства уже было написано выше.

Поэтому введение социалистической экономики при монархии всецело превратит монархическое правовое государство в тоталитарное социалистическое и неизбежно приведет к социализации всего общества. А уж как будет называться вождь социализма: «вождем народов» или «монархом» – это уже не имеет никакой разницы. Точно так же, как если мы станем называть сатанизм - «христианством» – он от этого не приобретет ничего Христианского. Так и здесь – в лучшем случае от монархии останется только название титула самого монарха и монархическая обрядность, а сам народный дух, мировоззрение, все государство, общество и каждая покорная личность неизбежно станут социалистическими.

2. Неверно понимание социализма и как некоего «антипода» капитализма, ибо это то же самое как рассматривать камень антиподом коровы. Они имеют совсем разную природу, и разное происхождение. Ставить их в одном ряду – просто немыслимо.

Об этом уже писалось в предыдущей главе.

Социализм не имеет в основе рынок, как движущую силу. Он не является формой рыночной экономики. Правильно сказать, что этот тип общественных взаимосвязей является совершенно новым для человечества. Он вытекает не из естественной эволюции общества, а из революции – т.е. кардинального пересмотра всех предыдущих взглядов на производство и распределение. Достижение результата здесь происходит не построением экономической системы через долговременное строительство в соответствии с ростом национально-монархического сознания, но происходит через мгновенное и искусственное навязывание мнимого «идеала» экономической системы, которая в свою очередь, по мнению социалистов должна без внутреннего духовного движения общества насильно побудить его принять этот «идеал».

При рыночной экономике каждая личность пытается приспособить к себе внешние условия, а при социализме – сама приспособиться к уже насильно установленным условиям.

Лев Тихомиров пишет:

«Ежедневно по всем государствам, учреждениям и обществам все законы, поставления, решения властей и собраний направлены и в целом, и в частностях только к одному: приспособить внешние условия к требованиям и нуждам людей. Всегда и всюду люди не столько приспособляются к внешним условиям, как стараются их к себе приспособить. И только в этом источник прогресса». (Л.А. Тихомиров «Социализм в государственном и общественном отношении»)

Поэтому социализм антагонистичен капитализму именно в том плане, что он отвергает постепенное достижение внешнего социального и экономического идеала, через достижения внутреннего – духовного. Он навязывает уже готовый внешний «социальный» и экономический «идеал» пытаясь насильно сформировать через него и духовный.

Такое его поведение вредно для всякого общества потому что:

Во-первых, когда внутреннее (духовное и сознательное) содержание общества не соответствует его внешней форме построения – оно начинает использовать эту внешнюю форму не должным образом, именно так, как обществу указывает поступать его сознание, а не как указывают внешние условия. Поэтому и всякий социализм проявляет тенденцию к самоуничтожению и самовырождению. Если в нормальном виде человек должен покорять материю духу и разуму, то при социализме дух и разум вынуждены полностью покориться материи.

Во-вторых, т.к. идеал социализма противоестественен человеческой природе, то и его навязывание должно происходить вечно, ровно до тех по пока сама человеческая природа не примет новый вид – форму «социалистического человека». Поэтому социализм и строится на вечном принуждении к внешнему, а значит и вечном вырождении духовной основы общества. Результатом этого вырождения – станет появление на свет новой формы человека, нового «гомосоветикуса» в форме совершенного «зомби».

Именно поэтому социалисты всегда проявляли особый интерес ко всяким рода опытам по созданию «нового человека» с новой природой, которая бы не противоречила идеалам социализма. Вместо того, чтобы понять животную сущность своего учения и отказаться от него – социалисты поставили свой целью превратить человека в животное: или через ломку психики и разума еще в младенчестве, или через постоянное психологическое и медицинское вмешательство или же через выведение нового биологического вида – в попытке скрестить человека и обезьяну. Такой человек-животное (или животное-человек ?) и является идеальным «социалистическим человеком», «уродом» - как его называл Иван Ильин.

Именно в противоречии законам природы и естества, социализм и антагоничен капитализму, точно также как и всякой рыночной экономике, всякой монархии и всякому естественному и природному закону, как и вообще всякому закону, потому что он революционен во всех своих проявлениях.

Но если сравнивать их с позиций индивидуализма и коллективизма, то социализм совсем не антагоничен капитализму. Потому что капитализм в основе своей имеет не индивидуализм, как некоторые хотят думать, а симбиоз индивидуализма и коллективизма в разной степени проявляющих общую форму. В основе же социализма лежит только исключительный коллективизм, стремящийся к своей полной абсолютности, полному уничтожению индивидуализма.

«Общественность такая, как она возникла и живет в мире, по естественным своим законам, составляет явление, в котором созидающей силой являются два неразрывно связанных фактора: индивидуализм и коллективизм. Законы общественности создаются, держатся и видоизменяются их совокупным действием. Но в теоретическом представлении мы можем рассматривать их порознь, и они могут при односторонности мысли казаться нам отрицающими друг друга. В практической деятельности мы также можем давать ненормально широкое место одному фактору, суживать действие другого. При этом мы уже не можем ни правильно понять общества, ни правильно его устраивать. Социализм именно и совершает эту ошибку, и притом в высочайшей степени». (Л.А. Тихомиров «Социализм в государственном и общественном отношении»)

Современная форма Российского капитализма (олигархический капитализм), как власть капитала в руках олигархов, во-первых порождает чрезмерную индивидуализацию общества. Во-вторых, порождает монополизм. В-третьих, ставит в зависимость от олигархов государство и его экономику. А кроме того, отдает Российскую экономику в руки иудейского капитала.

Такая форма капитализма является неприемлемой для будущей России, но в тоже время - она является лишь частной формой рыночной экономики, как и иудейская монархия - частной формой монархии вообще. Но если никто из нас не хочет иметь на Российском престоле басурмана и предателя – разве это повод отказываться от монархии!? В советском союзе учили – что это и есть повод. Но сегодня всем уже должно быть ясно, что басурман у власти при социализме – намного страшнее, чем он же при капитализме и монархии. И капитализм в руках иудея является лишь безобидной игрушкой по сравнению с социализмом. Наше общество уже склонно приходить к пониманию, что сказки про злого и самолюбивого монарха – это только сказки. Осталось теперь прийти к такому же пониманию о рыночной экономике и капитализме. Но, увы, те, кто сегодня управляет Российской экономикой – сделают все чтобы очернить его в глазах народа, выставив это за его естественную форму...

И феодализм и капитализм не родились как отдельные формы экономической системы, но появились как естественный процесс новых запросов общества, как результат эволюции самого общества.

Рыночная экономика, которая лежит в обеих их основах, появилась в мире с самого того момента, когда человечество размножилось по земле, и в мире появился рынок – т.е. обмен.

Далее модель рынка развивалась с появлением металлических денег, потом бумажных, потом банков, с развитием государства, общества, и личности.

Таким образом, неверно рассматривать капитализм или феодализм как уникальные системы, применимые на практике. Необходимо рассматривать их лишь как частные формы рыночной экономики, характерные для разных уровней (типов) развивающегося общества.

Капитализм в отличии от социализма утверждается на частной собственности и частной инициативе. Он опирается на свободное правовое государство, на право свободы собственности. Сам капитализм выражает ту же концепцию, которую выражает и монархический строй – культивирование и развитие положительных свойств общества и личности.

Для олигархических структур, да и вообще для всякого крупного капиталиста могут быть свойственны некоторые особенности, которые порождают индивидуализм в обществе и понижают общий уровень социального развития.

1.Капиталист, извлекающий только выгоду и кроме выгоды ничего незнающий не задумывается о национальных интересах страны. Поэтому он прибегает к грязным способам рекламы продукта и идеологии. Грязная идеология загрязняет все общество.

2. Капиталист может по корысти не задумываться о социальных интересах своих работников. В определенных случаях капиталисту выгодно игнорировать социальные интересы своих работников. Хотя в современно обществе серьезные капиталисты уже осознали ошибочность подобной политики, но все же, методы решения этой проблемы во многом неверны и диктуются общей идеологией масс, которая, однако же, безбожна и вредна для общества.

3. Капиталистическая тенденция вкладывания денег преимущественно в продукт, приносящий прибыль, а не в работника, его производящего сегодня уже изживает себя. Собственники осознали ошибочность такого соображения.

4. Современный капитализм вкладывает деньги в производителей товарных ценностей, а не в создателей производственных сил – учителей, врачей и т.д. Это соображение является продолжением предыдущего.

5. Капиталисты склонны не задумываться о духовном уровне нации. Пренебрежение собственников к духовному развитию работников способно порождать материализм.

Все вышеперечисленные «болезни» современного капитализма, которые порождают в обществе чрезмерный индивидуализм и понижают уровень социального развития - не являются и не могут быть врожденными болезнями самого капитализма. Это лишь болезни самого общества, которые находят свое отражения в капитализме в форме вышеперечисленных положений. И они же, уродуя капитализм – еще более уродуют и само общество.

Ныне мы наблюдаем это на наших глазах. Моральный и духовный уровень общества за последний век падал почти в геометрической прогрессии, но глубинные причины этого падения скрываются не в капитализме, а в современной либеральной демократии, которая оформила капитализм по принципу либерализма, воплощая в нем все тот же лозунг «Свобод! Равенство! Братство!».

Если же винить в этом капитализм, а значит и рыночную экономику – то следует признать тогда всю предшествующую историю человечества и вообще само естество и природу человеческих взаимосвязей, которые вырабатывались тысячелетиями – ошибочными. А это, безусловно является абсурдом, граничащим с безумием. Об истинных же причинах нынешнего разврата было написано в предыдущей главе. Порождение общественного беззакония выходит из «тайны беззакония». Это соображение подкрепляется и всеми последними тенденциями, в обществе, в Церкви и вообще в мире, которые явились только после воцарения «темных сил». За всем этим ясно наблюдается четкая последовательность действий, которые направлены на достижение одного единственного идеала – скорейшему воцарению нового «мессии», конечно же социалиста.

Всеобщее развращение теперь готово достичь своего апогея.

Именно поэтому, в противовес такой тенденции, в обществе сегодня происходит ответная реакция, которая направлена в обратную сторону. Эта, многим оправданное, русское «стремление к справедливости» ищет решение современной проблемы в другой крайности – в тоталитарной диктатуре, которая должна бы, по мнению многих, «навести порядок».

Именно на эту естественную для общества реакционность и рассчитывают силы мирового зла точно также, как рассчитывали на туже реакционность и полтора века тому назад в момент зарождения самого социализма. Как это объяснял Тихомиров: «Он явился как реакция заброшенного коллективизма против торжествующего индивидуализма. Маятник нарушенного равновесия качнулся в противоположную сторону и вследствие благоприятных для этого причин размахнулся еще гораздо дальше, чем это было сделано индивидуализмом первой революции».

Но тогда причиной популярности социализма был исключительный индивидуализм, а сегодня к этому добавился еще и всеобщий разврат, посеянный либеральной демократией и иудо-олигархический монополизм.

Можно с уверенностью сказать, что после эпохи социализма XX века маятник опять, с еще большей силой качнулся в сторону индивидуализма в лице либеральной демократии, что мы и видим теперь. А теперь он способен качнуться в сторону социализма со многим большей силой, чем это было в начале XX века.

При достижении «маятника» индивидуализма в современном мире до конечного его уровня (когда разврат достигнет своего апогея) последует уже всемирное движение к социализму, которое будет носить планетарный масштаб, и если социализм XX века явился маленьким адом в России и в Европе первой половине XX века, то всемирное наступление социализма ознаменуется уже настоящим адом по всей земле.

Если русский народ не поймет, что яма, в какой он оказался, есть результат многолетнего строительства социализма, который уничтожил все то, что не может уничтожить никакая демократия, то он так и не сможет выбраться из этой ямы.

Следует понимать, что даже самый свирепый капиталистический индивидуализм может быть излечен по воле общества и государства.

«В общем выводе — капиталистический строй должен бы быть признан обладающим внутренними условиями для разрешения всех своих "противоречий". Именно по собственной экономической доктрине Маркс должен бы стать апологетом капитализма и признать социализм ненужным». (Л.А. Тихомиров «Борьба века»)

Но социалисты этого понимать не хотят. Им не нужно выздоровление сегодняшнего общества, ибо оно не сулит им ничего революционного.

«Социализм хочет излечить головную боль, отрубивши голову. Он призывает не к уничтожению недостатков общества, а к уничтожению самого общества, ставя себе фантастические планы, долженствующие якобы осчастливить человечество». (Л.А. Тихомиров «Заслуги и ошибки социализма»)

Уровень индивидуализма в обществе зависит непосредственно от его религиозности, общественной сознательности и социального уровня. Религиозность здесь является фундаментом, сознательность – стенами, а социальность – крышей. Именно религиозность способствует возникновению общественно – монархической сознательности и на ее только основе происходит социальное развитие общества через естественные проявления этой сознательности каждой личностью и через социальные механизмы, которые подаются обществу верховной властью по мере совершенствования его религиозности и нацонально-монархической сознательности.

Поэтому задачей экономики должно быть обеспечение простора для осуществления социальных механизмов.

А если ни религиозности ни национально-монархической сознательности в Российском обществе не будет – то здесь нельзя говорить ни о какой социальности вообще. Именно эти два фактора, а не искусственная принудительная социализация экономики – способствуют социальному развитию общества.

Поэтому необходимо не впадать ни в какую крайность, но совмещать все соразмерно с необходимыми нуждами.

«Крайние лозунги - "все сверху" [от вождя – ред.] и "все снизу" [от народа – ред.], - столь соблазнительные для людей примитивного мышления и страстного темперамента, одинаково несостоятельны и опасны. Тот, кто попытается делать все "сверху", - убьет творческую самостоятельность своего народа, отвратит его от себя, ожесточит его, изолирует себя, захлебнется в сетях формальной и продажной бюрократии и подорвет жизненную силу своего государства, независимо от того, будет ли он левым или правым тоталитаристом. Тот, кто попытается строить все "снизу", - разложит государство на систему маленьких и бессильных общинок, сделает невозможным единение и правопорядок, даст преобладание дурному количеству над творческим качеством, захлебнется в волнах демагогии и смуты и очнется под пятой у тирана». (И.А. Ильин «О грядущей России»)

Начальная цель будущей монархической формы капитализма будет состоять в следующем:

  1. Временно национализировать крупные предприятия и банки.
  2. Установить жестокую цензуру на все формы разлагающей рекламы и идеологии.
  3. Запретить «грязный» развлекательный бизнес.
  4. Обеспечить перераспределение денежной массы путем введения дополнительных механизмов.
  5. Уничтожить олигархический монополизм во всех сферах экономики.

В целом же уровень и форма регулирования экономики государством должны меняться в соответствии с запросами страны и общества. Изначально эти меры должны носить резкий, грубый и полномасштабный характер, а затем по мере становления и укрепления самостоятельной формы капитализма – более мягкий и менее значительный.

Экономика как живой организм требует живого с собой обращения.

«Экономика составляет почву, на которой развивается общественность как явление психологическое. Она не порождает общественности, но заставляет последнюю сообразоваться с экономическими условиями и приспособляться к ним». (Л.А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

Основным принципом защиты экономики от внешних влияний является самостоятельность и «автономность» этой экономики. Ошибочно думать, что самостоятельность возможна только при социализме «под железным занавесом». Самостоятельность более всего может проявлять себя при правильном построении капиталистической экономики, когда все производство ориентируется преимущественно на внутренние рынки сбыта. Такая страна, как Россия обладает самыми крупными в мире возможностями по устроению самостоятельной рыночной экономики, способной удовлетворять все нужды населения.

«Действительная, прочная система экономики страны может воздвигаться лишь на идее развития производительных сил. Это — система экономической самостоятельности страны, завершённости всех её сил, добывающих и обрабатывающих, гармонически друг друга дополняющих и дающих в результате страну экономически самоудовлетворяющуюся, по крайней мере в пределах необходимости.

Эта система по внутреннему смыслу вполне совпадает с той идеей независимости, которая проникает собой цели и смысл государства вообще.

При ней нация достигает не только наивысшего экономического обеспечения, но ведёт и наиболее благородное экономическое существование, чуждое эксплуатации чужого труда менее развитых стран, чуждое и своего порабощения со стороны более развитых наций. Но система экономического самоудовлетворения возможна только для великих государств, которых территория содержит в себе средства достаточно разнообразные. Таковы Соединённые Штаты Америки, уже осуществившие эту систему. Такова Россия, которая, напротив, доселе не может выбраться на эту торную дорогу экономического развития.

… Цели территориального согласования состоят в том, чтобы разные части государства могли экономически поддерживать и защищать одна другую, дополняя одна другую своими средствами. В отношении самой промышленности, задачи гармонического производства состоят в том, чтобы все отрасли естественных богатств страны не лежали втуне, а энергически разрабатывались, и перерабатывались своей же фабрично-заводской промышленностью. В торговом отношении промышленность должна иметь в виду внутренний рынок, т. е. добывать то, что нужно для страны, и перерабатывать на собственных фабриках в заводах продукты своего добывания. Тогда промышленность добывающая и обрабатывающая, земледелие, лесоводство, скотоводство, рыбные промыслы, горная и фабрично-заводская промышленность, взаимно поддерживаются в своих отраслях, население получает разнообразные способы добывания средств, в стране получается возможность самой тонкой специализации труда, земледельческое население получает обширный рынок среди населения фабрик и городов, и, в свою очередь, обрабатывающая промышленность получает рынок в зажиточном сельском населении.

Внутренний рынок, как я это развивал в другом месте, .. есть рынок экономически наивыгоднейший и, в то же время, наиболее обеспеченный от случайностей. Сверх того, он может быть наилучше изучаем промышленностью и торговлей, а потому наиболее безопасен от кризисов перепроизводства. Система внутреннего рынка требует, как своего необходимого последствия, заботы о его покупательной способности и о национальном характере капитала.

… Другое условие промышленности, рассчитанной на внутренний рынок, составляет национальный характер капитала. Это значит, что для производства требуется иметь капитал, принадлежащий самим гражданам данной страны, с возможным сокращением иностранного капитала, в ней оперирующего.

… иностранный капитал составляет лишь орудие эксплуатации страны, допускающей его к себе, и если это допущение иногда неизбежно, то лишь в том случае, когда правительство не в состоянии произвести иностранного займа для национальной постановки данного производства. Иностранные займы, как ни изнурительны они для страны, всё-таки менее её истощают (т. к. обходятся дешевле и поздно погашаются), чем допущение внутри страны операций вечно эксплуатирующего и никогда не уничтожающегося иностранного капитала.

… Имея основой внутренний рынок, такая промышленность обращается на внешний рынок лишь в мере необходимого, и выходит на внешний рынок с созревшими силами, не позволяя себя эксплуатировать». (Л.А. Тихомиров «Монархическая государственность»)

Вообще же будущей России не стоит зацикливаться на таком понятии, как «капитализм». Нам нужна будет здоровая развитая рыночная экономика, которая при достижении народом высокого уровня монархического правосознания приобретет новую форму, отличную от сегодняшнего понятие о капитализме. Это будет другая, новая, более совершенная формы рыночной экономики, которая явится с приходом постиндустриальной эры и будет видеть свою опору в иной форме существования капитала, нежели при феодализме и капитализме. По общевыработанной тенденции она выведет денежную массу в более широкие массы, при этом, не совершая это насильственно, как при социализме, но явится естественной эволюцией рыночной экономики, в то только время, когда народ дорастет до способности усвоить такую форму экономики. Это не будет т.н. «народный капитализм», или тем хуже «социализм». Это будет иная форма представления рыночной экономики, которая должна явится в мир в XXI веке, при том только условии, что общество, не соблазнится на «ядовитую конфету социализма».


Н.


[*] Евгений Фрибург (Франция), Франц Лесснер (Германия), Роберт Кремер (Англия), Эдуард Бернштейн (Германия), Леонард Вульф (Англия), Лев Леванда (Россия), Семен Дубнов (Россия), Азеф Евно (Россия), Григорий Гершуни (Россия), Аврахам Ревуцкий (Россия), Михоэлс Шломо (Россия), Клара Цеткин (Германия), Анри Поляк (Голландия), Юлий Мартов-Цедербаум (Россия), Лев Каменев [Розенфельд] (Россия), Йозеф Блох (Германия), Рут Фишер (Германия), Лев Деборин (СССР), Дьордь Лукач (Венгрия), Сидней Хук (США), Моше Пьяде (Югославия), Борис Митин (СССР), Карл Корш (Германия), Федор Ротштейн (Англия), Лазарь Гольденберг-Гетройтман (Россия), Густав Ландауэр (Германия), Фридрих Адлер (Австро-Венгрия), Макс Адлер (Австро-Венгрия), Отто Бауэр (Австрия), Юлиус Браунталь (Австрия), Бруно Крайский (Австрия), Матвей Коган-Бернштейн (Россия), Евгений Варга (СССР), Йо [Йозеф Элиас Бенкович] Бенков (Норвегия), Марк [Мордехай] Натансон (Россия), Ахарон [Аарон Исаакович] Зунделевич (Россия), Владимир [Натан] Богораз (Россия), Лев Штернберг (Россия), Шаул [Саул] Гинзбург (Россия), Давид Рязанов-Гольдендах (Россия), Фридрих Гильфердинг (Германия), Джон Фостер (США), Юлий Цедербаум(Россия), Сергей (Ежов) [Цедербаум] (Россия), Владимир Левицкий [Цедербаум] (Россия), Марк Либер [Гольдман] (Россия), Борис Горев (Россиия), Леон Гольдман (Россия), Рафаил Абрамович (Россия), Саул Мартынов-Пиккер (Россия), Израиль Парвус-Гельфанд (Германия/Россия), Виктор Вайнкоп (Голландия), Густав Ландауер (Германия), Федор Дан [Гурвич] (Россия), Соломон Шварц [Моносзон] (Россия), Григорий (Зиновьев) [Радомысльский] (Россия), Александр Гельфонд [Исраэль] (Россия), Минор Шломо Залман (Россия), Хаим Житловский (Россия), Михаил Гоц [Мойше] (Россия), Абрам Гоц (Россия), Григорий Гершуни (Россия), Азеф Евно (Россия), Марк Вишняк (Россия), Илья Фондаминский (Россия), Шломо Раппопорт (Россия), Ицхак Нахман Штейнберг (Россия), Эмануэл Богров (Россия), Эмануэл Шинуэлл (Англия), Евгений Варга (Венгрия/СССР), Эрнст Фишер (Австрия), Макс Шахтман (США), Ян Масарик (Чехия), Эрик Хобсбаум (Великобритания), Герберт Маркузе (Германия/США), Исаак Дойчер (Польша/Великобритания), Ури Авинери (Израиль), Эрнст Мандель (Бельгия), Луи Альтюссер (Франция), Дизраэли Бенджамин (Англия), Феликс Дзержинский (Россия), Жакоб Родригес Перейр (Франция), Эмиль Жакоб Перейр (Франция), Исаак Перейр (Франция), Халеви Эли Халфон (Германия/Франция), Шарль Раппопорт (Германия/Франция), Леон Блюм (Франция), Бернар [Мариус]Лазар (Франция) , Лоран Фабиюс (Франция), Даниэль Мейер(Франция), Пьер Мендес-Франс (Франция), Сальвадор Мок Жюль(Франция), Тышка Ян [Иогихес Лео] (Польша), Курт Эйснер (Германия), Рудольф Гильфердинг (Германия), Сидни Силвермен (Англия), Джозеф Ласки Харольд (Англия), Григорий Аронсон (Россия), Пинхас Рутенберг (Россия), Александр Цедербаум (Россия), Яков Свердлов (Россия), Александр Керенский (Россия), Моисей Урицкий (Россия), Карл Радек (Россия), Григорий [Гирш] Сокольников, (Россия), Якуб Ганецкий(Россия) , Владимир Володарский [Моисей Гольдштейн] (Россия), Юрий Стеклов [Овший Нахамкис] (Россия), Оскар Рывкин (Россия), Лазарь Шацкин (Россия), Лео Йогишес (Тышко) (Германия), Гуго Хаазе (Германия), Курт Розенфельд (Германия), Курт Эйзнер (Германия), Константин Доброджану-Геря (Румыния), Сэмюэл Гомперс (США), Давид Дубинский (США), Эмма Голдман (США) и т.д.

абсурдом, граничащим с безумием

Добавить комментарий


© 2009-2017 eshatologia.org. Сайт Архиепископа Виктора (Пивоварова).
При перепечатке материалов активная ссылка на сайт www.eshatologia.org обязательна.
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru Союз образовательных сайтов Маранафа: Библия, словарь, каталог сайтов, форум, чат и многое другое. Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru